Пока Марина думала, каким образом прочищать Лешему мозги, он катился все дальше, и в один прекрасный день, уйдя из дому субботним утром, вернулся в полвторого ночи – его привели два неизвестных Марине приятеля, чуть потверже, чем Лёшка, стоявшие на ногах. Куртку ей еще удалось с него снять, а дальше Леший просто сполз по стенке и улегся на коврике под вешалкой. Марина смотрела на него с тоской – поднять его она бы не смогла ни за что, поэтому принесла ему диванную подушку под голову, стащила ботинки, распустила ремень джинсов и накрыла пледом.
Она долго лежала без сна, предаваясь горьким размышлениям, потом все-таки заснула. Утром просто ушла из дому, перешагнув через спящего Лёшку. Сначала покаталась на троллейбусе по Садовому кольцу, как всегда любила, а потом поехала в гости к свекрови. Ларисе Львовне Марина не стала жаловаться, а сказала, что Алексей покрывает лаком картины, и она уехала, потому что не переносит запаха.
Проснувшись, Леший первым делом увидел у себя перед носом собственный ботинок, долго таращился на него в изумлении, потом попытался было подняться, но голова просто взорвалась от боли. Кое-как ему удалось сесть, потом встать – с третьей попытки. Лёшка уже сообразил, почему спал в коридоре, и кое-что вспомнил из вчерашнего. Ему было чудовищно стыдно и тошно – и в прямом, и в переносном смысле, утешало только, что Марины не было дома. Леший решил, что она ушла на работу, но потом осознал, что нынче воскресенье – наверное в магазин пошла или погулять.
Постепенно он привел себя в божеский вид: кряхтя, принял душ и побрился, потом даже выпил кофе. Марина не возвращалась. Она не пришла и к обеду. К этому времени Леший уже догадался, что это такое наказание и заволновался. Еще больше он заволновался, когда Марина не появилась и к ужину. Леший заметался: а вдруг что случилось? Черт, черт! Что же делать? Он позвонил Кондратьевым, попав, к счастью, на Серёгу, а то Татьяна быстро бы влезла в это дело. Марины у Кондратьевых не было. Его, наконец, осенило – и он позвонил матери, Марина была там и, похоже, ничего не рассказала. Он подхватился, поехал за ней и привез ее домой на такси. Марина не разговаривала с ним два дня: доброе утро, да, нет – и все. К вечеру вторника Леший просто взвыл от тоски: к такому он не привык! Мать в подобных случаях долго и громко скандалила, про Стелку лучше было не вспоминать, а тут он не знал, что и делать. Они ужинали в гнетущем молчании, а когда Марина, не поднимая глаз, захотела было встать из-за стола, Леший схватил ее за руку:
– Марин, пожалуйста! Поговори со мной. А то это невыносимо. Я виноват, я знаю…
Марина подняла на него страдальческий взгляд, и Леший затосковал еще больше. Но сказала она совсем не то, что он ожидал услышать:
– Лёшечка, ты такой замечательный. Ты удивительный человек, потрясающий, и я все время думаю, чем заслужила такое счастье – быть с тобой.
У Лешего перехватило дыхание. Он оторопело моргал, медленно заливаясь краской.
– Ты сильный и надежный, чуткий, добрый, нежный и страстный. Ты невозможно, невероятно талантливый. Я тебя люблю, я ношу твоего ребенка, я разделю с тобой все. Все! Как это говорят: в горе и радости, в здравии и болезни! Все, кроме одного. – Марина замолчала, и Леший видел, как трудно ей продолжить, и сам волновался все сильнее и сильнее. – Я не смогу… Я должна… Я должна тебя уважать. И наши дети тоже.
Марина смотрела прямо ему в глаза – держала взглядом. Лешему вдруг стало холодно, он даже вздрогнул от озноба. Марина же чувствовала необычайную концентрацию воли и видела, куда именно должна эту силу направить.
– Я не знала, как тебе помочь. Теперь знаю. Вот сейчас, в эту секунду, я могу сделать так, что ты никогда в жизни больше не притронешься к спиртному. Но я не стану. Потому что ты можешь и сам. Я это вижу. Нужно только захотеть. Ты прекратил это один раз, сможешь и теперь – раз и навсегда. Ты можешь, ты знаешь – как. Так сделай это.
И ушла. Леший глубоко вздохнул – все это время он не дышал, так ему казалось. Долго сидел, думал, качал головой. Да-а… Потом встал и пошел к Марине – она лежала лицом к стене. Он лег рядом, она тотчас повернулась и обняла, шмыгнув носом, – своя, родная, привычная.
– Маленький мой! Прости…
Марина поцеловала его и прошептала:
– Знаешь, ты мне так нравишься, что даже стыдно!
– Почему же стыдно?
– Не знаю. Я всегда любуюсь тобой! Когда вижу тебя в толпе, мне кажется, ты сразу выделяешься среди всех, правда! А когда поёшь, то вообще… Или когда работаешь, пишешь… Да просто сидишь, ничего не делая, или суп ешь – я всегда смотрю и думаю: «Мой мужчина».
