Марина произнесла это с такой гордостью, с такой любовью в голосе, что у Лешего просто ком встал в горле. Они лежали, обнявшись и закрыв глаза, но внутренним зрением видели, чувствовали, ощущали друг друга так остро и ярко, как никогда в жизни – повторилось то, что было с ними на выставке, только глубже и сильнее, словно души общались напрямую. У обоих закружилась голова от этой невероятной близости – Марина помнила, как в самом начале их совместной жизни вдруг открылась ей Лёшкина душа, но теперь это было обоюдно. Она только сейчас наконец поняла, как необходимы Алексею ее поддержка, нежность и любовь – заглянув в темные глубины, от которых тогда отшатнулась, упоенная нежностью и любовью, хлынувшей на нее потоком света. Но был и мрак: страстная душа Алексея металась, как бабочка, между светом и тенью – от отчаянья к восторгу, от мощного творческого порыва к полной неуверенности в себе. Внешне это проявлялось мало, потому что он все время прикрывался привычной маской добродушного весельчака, эдакого клоуна на манеже. Цирк шапито, как говорила Лариса Львовна. Марина знала, что она сама не по-женски сдержана в проявлении чувств. Ей всегда было трудно сказать что-то нежное, просто приласкать на ходу – не привыкла. И сейчас дала себе слово, что будет стараться – Лешему это нужно…
Все ушло, закрылись створки раковин, в которых обитали их души, оба осторожно выдохнули – напряжение этой минуты было так велико, что и Марина, и Алексей испытывали сейчас облегчение и в то же время сожаление об утраченной близости.
– Марин, – тихо спросил Лёшка, – что это было?
– Мне кажется, мы перешли черту, – так же тихо ответила Марина.
– Какую черту?
– Помнишь, у Ахматовой? «Есть в близости людей заветная черта, ее не перейти влюбленности и страсти…» Там, правда, не совсем об этом, но неважно. Потому что всегда… Всегда есть преграда, правда? Даже когда… Как там у нее? «…В жуткой тишине сливаются уста и сердце рвется от любви на части»! А нам как-то удалось перейти.
– Да, похоже, – и еле слышно добавил: – Это сильнее, чем секс.
В самые черные минуты Лёшкиной жизни, стоило ему только вспомнить эту удивительную минуту и ту интонацию, с какой Марина произнесла: «Мой мужчина!», как сразу появлялись и силы, и уверенность в себе. Больше он не напивался ни разу. Не хотелось, и все. Леший не сразу осознал это, сообразил, только когда обмывал с Кондратьевыми рождение дочери. Потом рассказал Марине, посмеиваясь:
– Это же ты сделала, признавайся. Лишила мужика единственной радости.
Марина ответила, улыбаясь:
– А я-то думала, это мы с Мусей твоя единственная радость. – И серьезно добавила: – Лёш, ты сам это сделал, я ни при чем.
Но пока до рождения дочери было еще далеко. У Марины прошел токсикоз, она поправилась и похорошела так, что Лёшка просто не мог на нее спокойно смотреть. Он опять стал рисовать дома: догадался поставить вытяжку, и запахов больше не было. Леший работал над «Ангелом», которого начал, как только вернулся из деревни, – писал с утра до ночи, донимая Марину оперными ариями и романсами. Она даже Таньке жаловалась, но та никак понять не могла, что такого:
– Поет? Ну и что. Хорошо, пусть поет.
– Тань, да если б он подряд пел!
– Как это – подряд?
– А так! Пишет, а сам: «Гори-гори, моя звезда…» Минут через двадцать: «Звезда любви…» И еще через полчаса: «Приветная…» Потом снова: «Гори-гори, моя звезда!» И так весь день – в час по чайной ложке. Знаешь этот анекдот, как сосед наверху сапоги снимал с грохотом, а нижний спать не мог: сосед один сапог кинет, а этот сидит полночи и ждет, когда второй сапог упадет. Так и я. Не выдержу, подойду: «Лёшка, смени пластинку!» – «Подожди-подожди!» И опять за свое…
А в один прекрасный день Лёшка вдруг так завопил, что Марина поняла – закончил! «Ангела» своего наконец закончил!
– Очей прелестных огонь я обожаю! Скажите, что иного я счастья не желаю! Что нежной страстью… Маринка! Иди сюда! Смотри.
Молча смотрела, чувствуя, как перехватывает дыхание.
– Ну?! Говори: «Ай да Лёшка, ай да сукин сын!»
– Лёша…
Смотрела и не понимала: как он это сделал? Как? Ангел был… живой. Увидела, какой жест Лёшка искал – и ведь нашел. Лицо удивительное, глаза, взгляд! Смотрит прямо тебе в зрачки, куда ни отойди, а на губах легкая улыбка. Намек на улыбку – и все смотришь, ловишь: вот сейчас, сейчас улыбнется! Именно тебе. Оглянулась на Лёшку:
– Надо Валерии показать.
Валерия, увидев картину, переменилась в лице так, что Леший не поверил своим глазам. Марина толкнула его в бок – выйдем. Они долго сидели на кухне, накрыв стол для чая. Наконец пришла бледная Валерия – Марине даже показалось, что она плакала. Увидев их взволнованные лица, улыбнулась:
– Да не переживайте вы так. Это – прекрасно. Ну что ж, пора выставку делать. Я думаю, в Малом манеже.
– Где?!
– А вы где думали, у меня в галерее? Нет, Алексей, у вас теперь совсем другие выставки будут. Маловато вещей, конечно, для Манежа, но это не скоро будет, так что вы еще напишете. В следующем году, не раньше. Надо подготовиться. Нужны рамы…
– Рамы, конечно! Я и забыл.
