Доброта и приложенная к ней мягкость, податливость людям и обстоятельствам, двигали Ульяной на протяжении всей ее жизни. Всё ее счастье и все ее беды имели общее начало. Что-то было сладким плодом ее доброты, а что-то печальным результатом ее мягкости. К слову, ее фанатичное быстрое решение продать дачу являлось приступом отчаяния, которое было вызвано Ульяниной слабохарактерностью, а не поступком волевого человека.
Ульяна, молча, смотрела на девочку. Та была одета в осеннюю ветровку, что была ей велика, в розовую шапочку, что наоборот смотрелась игрушечной, кукольной и явно была давно не стирана, посерела от времени, на ногах были обуты сильно поношенные, но крепкие, не рваные, лишь обтертые на носах и по бокам войлочные сапоги, на несколько размеров больше, настоящего размера девочки, что невольно бросалось в глаза. Из-под шапчонки, свисая темными смоляными прядями свисали густые свалявшиеся волосы. По девочке было видно, что ее родители были не русские, может таджики или узбеки. Ульяна была уверена, что девочка ее не понимает. Несколько вопросов, и все будто внекуда. Но со странным упорством Ульяна осторожно подошла к ребенку и еще раз, но, не надеясь на ответ, спросила:
– Кто же тебя обидел такую хорошенькую?
Девочка была смуглая и симпатичная, но до читаемого в глазах отчаяния несчастная. И, что стало большим для Ульяны удивлением, она вдруг заговорила. Заговорила удивительно четко и правильно выговаривая слова на чистом русском языке. Всхлипывая от слез и вздрагивая от холода, чувствовалось, что она сильно промерзла, девочка разборчиво произносила слова.
– Меня никто не обижал. Я сама.
На Ульяну девочка перестала смотреть.
– Что?.. Что ты сама? – все больше наклонялась Ульяна к ребенку.
То, что девочка пошла на контакт, обнадежило Ульяну и вызвало на ее лице блуждающую улыбку мимолетной радости, сиюминутного удовлетворения.
– Я сама ушла из дома! – девочка исподлобья бросила недоброжелательный, но, в то же время, просящий о помощи взгляд.
– Почему? Как это ты сама ушла из дома? А родители? Мама?..
– У меня есть только папа. Но он на работе, а я одна! Я всё время одна! – и девочка, на минуту переставшая плакать, собралась было зарыдать с новыми силами.
– Не надо, не надо!.. Подожди!.. – суетливо запричитала Ульяна, теребя пакет с батоном и банкой консервов в руках. Пакет ей мешался, и она не знала, куда его деть.
