Мейгвейр и Дючейрн дали ему несколько секунд, чтобы пронестись по коридору, затем встали более степенно и последовали за ним к двери. Ни один из них не хотел наступать ему на пятки, и ни один из них не был настолько глуп, чтобы говорить что-то там, где могли услышать другие уши. Но ни одному из них это не было нужно, потому что оба они знали, что на самом деле сказал Мейгвейр, под всей этой шумихой, необходимой, чтобы купить даже это неохотное, вызывающее отвращение признание со стороны Клинтана.
Это не было вопросом «до тех пор, пока» могущественное воинство не добьется «значительной победы». Это был вопрос «если»… и шанс на то, что граф Рейнбоу-Уотерс сможет его создать, выглядел все более и более тусклым с каждой проходящей пятидневкой.
— Мне жаль прерывать твой завтрак, отец, но думаю, тебе лучше это услышать.
Сэр Хандил Джиром поднял глаза от яичницы и нахмурился. В семьдесят шесть лет он предпочитал, чтобы его земные удобства не нарушались больше, чем он мог избежать, и его сын Лейнил знал это лучше, чем большинство. С другой стороны, из этого следовало, что он не ворвался бы в столовую без чертовски веской причины.
Одной мысли о «веской причине», которая могла заставить его сына ворваться, было достаточно, чтобы у сэра Хандила довольно резко пропал аппетит.
— Услышать что? — спросил он.
— У меня в кабинете ждут Андру и Жилберт Эштин. Они говорят, что видели броненосцы еретиков, — лицо сэра Хандила напряглось, и Лейнил мрачно кивнул. — Говорят, что видели все броненосцы еретиков, отец. Судя по всему, рассказывают о том большом ублюдке, о котором до нас доходили слухи, а не «просто» о тех, кто действует в Челмспорте.
— Ты говоришь, в твоем кабинете? — сэр Хандил уже отодвигал свой стул. — Ты уже послал сообщение майору?
— Конечно, я это сделал… Несмотря на все то хорошее, что это принесет, — мрачно сказал Лейнил.
Майор Сэмил Траскит осторожно выбрался из экипажа и надел на предплечья нарукавные манжеты своих костылей.
Ярко светило солнце, хотя воздух оставался прохладным, а утренний туман все еще висел над водами гавани Сент-Хааралд. В это время года он не был редкостью на берегу Долара, по крайней мере, в тихие утра, по всяком случае, так ему сказали. Это была его первая весна здесь, на острове Уайт-Рок, но он был готов поверить местным жителям на слово. И он уже достаточно насмотрелся на эти туманы, чтобы знать, что этот рассеется в течение следующего часа или около того, при условии, что не поднимется ветер и не рассеет его раньше.
Траскит был тем, кого его жена Матилда называла — с далеко не полным одобрением — «утренним человеком». Она сама, безусловно, не была им, но Траскит любил раннее утро, особенно сразу после рассвета, и когда-то давно он был выдающимся наездником — из тех, кто дорожил быстрой ездой на рассвете и кто никогда бы не сел в душный экипаж в такое великолепное утро, как это. Однако это было до того, как картечь еретиков оторвала ему обе ноги по колено во время неудачной атаки на Тесмар. Это был гребаный крысопаук, если он когда-либо его видел, и он был более чем немного озлоблен всем этим. Если уж на то пошло, он все еще оставался таким, хотя и пришел к выводу, что этот никчемный деснаирский кусок дерьма Харлесс, возможно, действительно оказал ему услугу… во всяком случае, в некотором роде. По крайней мере, он пропустил еще худшего крысопаука в лесу Киплинджир.
Только один офицер и шесть рядовых из первоначальных двухсот тридцати человек его пехотной роты вернулись домой из Киплинджира вместе с генералом Алверезом. Так что, возможно, Матилда с самого начала была права в том, что потеря ног была не самым худшим, что могло с ним случиться. Тем не менее, у него все еще были случайные дни, когда ему было трудно сохранять эмоциональную отстраненность по отношению ко всему. Тот факт, что теперь он обычно пользовался экипажем вместо одной из лошадей, которых любил, делал это еще более трудным, чем обычно, но сегодня утром это едва ли занимало центральное место в его заботах.
