— Я помогу тебе, — она оделась и села рядом. — Только обещай мне одну вещь. Пусть и покажется глупостью… Хорошо?
— Какую?
— Не напортачь, дойди и не погибни попусту. Пожалуйста.
— Тебе оно зачем?
Женщина улыбнулась.
— Порой хочется верить в чудеса. И делать их самой.
Она встала. Не таясь, открыла сейф в стене.
— Тебе патроны-то еще нужны? В магазинах или в пачках?
Бар шумел и гудел. Народу прибыло. Пахло спиртом, потом, коноплей и прожиганием жизни. Пир во время чумы.
Электричества не жалели. Яркие разноцветные сполохи шарахали по глазам, колонки порыкивали, сменив рок на блюз. Хрипел певец, немолодой дядька в брюках с карманами, с грачиным хитрым лицом, наигрывающий что-то про великую реку Золотуху. Девки на стойке все так же отжигали. Разве что исполнительницы сменились. Люди — и мужчины, и женщины — явно что-то выжидали. Или ждали кого-то.
Приглядевшись, Морхольд рассмотрел монтируемый пилон прямо за гитаристом. На которого большинство веселящихся уже перестали обращать внимание. Как обычно, сиськи и задницы, что наверняка скоро закрутятся у шеста, интереснее умных слов. Гитарист ушел.
— Нам дальше, — женщина кивнула на дальнюю часть. — Там тот, кто тебе нужен.
— Кликман?
— Ну не Лепешкин же, — она усмехнулась. — Умный он парень, а занимается всякой хренью. Давно бы к себе взяла, будь поспокойнее.
— А почему он?
— Летающий Элвис-то? В такую погоду самолеты не выходят. Только если опасность какая-то, либо что-то очень срочное и дорогое.
— Самолеты?
— Да, моторно-винтовые. Хранились под землей.
— Какие модели?
— «Ла».
— «Ла?!»
— Именно. Настоящие, боевые. И ИЛ-2. Серьезно тебе говорю.
— А у Кликмана тогда что?
— Дирижабль. Транспортный дирижабль. «Сокол Элвис».
Морхольд почесал щеку. Такой дикости он еще не встречал. Штурмовики и дирижабль. Дирижабль с именем «Элвис».
Тем временем дальний угол стал ближним. Огороженным крепкой дверью и двумя серьезными типами с «Кедрами». Летунов явно старались охранять по высшему разряду.
— Со мной, — женщина одним движением брови раздвинула хмурых ребят в стороны и вошла. — Не отставай.
Морхольд отстал. Потому что гитарист уже оказался здесь. «Здесь» его явно ждали теплее. На столик рядом с ним, сидящим на табурете, выставили темную бутыль с крепким, тарелку с горячим куском мяса и пепельницу. Из-за слов гитариста Морхольд и остановился. Слышно было плохо, шум из-за двери все же прорывался, но он смог разобрать что-то про косарей. Полностью услышать получилось только один куплет. Ну, или полтора. Или даже два. Про косарей, их славный труд, радостную песню соловья.
Женщина терпеливо ждала. А он слушал. Странные глубокие сильные слова.
— Пойдем, — она дождалась последних переборов и дернула за рукав. — Он уже здесь. Вон сидит. Да что такое… Сейчас подойду. Послушай, я тебя прошу…
Морхольд посмотрел в прозрачные и кажущиеся холодными глаза.
— Не лезь к нему сам. Вон он, в углу. Уже набрался. Если только уходить не станет. А я быстро.
Она скрылась за барной стойкой. Морхольд огляделся. Сидевшего у большого окна, в самом углу, Кликмана сложно оказалось не заметить. Даже посреди всего местного балагана из адской смеси прошлой жизни и модных современных веяний, тот выделялся. Кожаная летная куртка, цветастый платок в расстегнутом воротнике светлой сорочки, баки и кок, как у того самого Элвиса, и темные очки-капли. Красавец-мужчина, что и говорить.
Стоило, наверное, последовать ее совету, если бы не «но». Послушай женщину и сделай по-своему. Тем более, собственные проблемы Морхольд любил решать сам. Чтобы не быть никому должным. Даже красивым и интересным женщинам с серьезным положением в обществе.
Барная стойка здесь смотрелась… благороднее. Полированная мраморная плита, хром, немного дерева. Бармен с явными признаками африканской крови даже и не удивил.
Глубокие низкие диваны, одинаковые столы, блестящие и чистые. Лакированные деревянные панели по стенам и плакаты, разные, от голых красавиц до непременных самолетов. Или даже красотками без одежды на фоне самолетов. Закрытые стальными пластинами окна. Хотя одно, широкое и высокое, оставалось свободным. Выходило, как понял Морхольд, на летное поле.
Летунов оказалось не так много. Человек десять. Куда больше вокруг них вилось явных прихлебателей. Само собой, девки, яркие, расфуфыренные и ухоженные. Какие-то мутные типы, за несколько метров отдающие спекуляцией и ростовщичеством. Строгие дядьки в камуфляже, явно борющиеся за внимание с самими пилотами. Время шло, люди оставались собой. Возле альфа-самцов кучковались беты и прочие.
— Земляк, — Морхольд подошел к бару, показал на Кликмана. — А что пьет вон тот мрачный человек, прячущий зеркала души за темным стеклом очков?
Губастый кофейнокожий лениво покосился на синий комбинезон Морхольда и поставил перед ним бутылку ирландского. Морхольд шмыгнул носом, прикидывая ее стоимость.
— Ты мне плесни две порции, пальца на два.
— Слышь, Хемуль недоросший, — бармен продемонстрировал белозубую улыбку, — на два пальца у себя в деревне наливать будешь. А здесь культурное общество.
