Город стискивал серой хмарью. Автомобиль с трудом пробирался сквозь утренние пробки. Даже обычно разговорчивый Кирилл нахохлился, свернулся тёмным клубком на пассажирском сиденье. Развязка у выезда слепила осколками солнца в стёклах машин. А за городом – разгул весны с бледно-зелёными кляксами на нетерпеливой земле. С невозможной синевой рассветного неба. С рябью дымящихся жизнью веток разбуженных деревьев.
– Хорошо-то как, – оживился Кирилл, стягивая кепку.
– Хорошо, – согласился Антон, подставляя разгорячённую голову влетающему в окошко игривому ветру.
В такое утро, полное юных соков, все истории казались безумной фантазией. Реальным был только мир, скользящий за окошком. Реальными были бесстрашные от любви птичьи виражи, травка, изгоняющая пролежни старого снега.
– Антон, не обидишься, я вчера уснуть не мог, читал дневник Анны Петровны.
– И как?
– Удивительнейший человек. Так странно, ощущение, что знаю её давным-давно, что, ты только не смейся, она всегда жила внутри меня. Только молчала всё время, но мысли, будто мои. Как с собой поговорил…
Показалось или они, действительно, проехали мимо старухи в чёрной шали?
– Как думаешь, Анны Петровны нет в живых?
– Думаю, что нет. Прости Антон.
– Я плохо её знал при жизни. В детстве гостил несколько раз, а потом случилась семейная ссора и мы больше не встречались.
– Жаль…
– И мне очень жаль.
– Трудно о таком говорить, но, думаю. Ты меня поймёшь. Если бы не наша «Рука», не знаю, как выжил. Иногда, кажется, что мы создали какой-то искусственный мир.
– И мне так кажется.
– Ты женат?
– Нет.
– И я нет. До тридцати это не напрягало, а сейчас смотрю на детей, что-то щёлкает внутри. Хочу семью, хочу детей, но как-то… всё не то, всё не те.
Откровенность Кирилла подкупала и пугала. Антон не был готов к таким разговорам. Он с ужасом думал, что придётся терпеть навязчивость айтишника несколько дней. Или сразу ставить ограничения. Но попутчик будто почувствовал его настроение, уткнулся в планшет и замолчал.
Мелькали посёлки-деревеньки. Вполне крепкие, с разросшимися дворами-постройками и умирающие, рассыпающиеся угольной крошкой. Надо же, из глубин подсознания выползла эта самая крошка. Вспомнил, как манила в детстве графитной чернотой. Казалось, что великан натёр в кучу много-много карандашей. Бабушка ругалась: «Тошка, Тошка, тебя же не отмоешь». А он тянул ручки, с восторгом разглядывая искрящийся тёмный снег на ладошках.
Обедали в придорожном кафе. Кирилл взял инициативу в свои руки, деловито сделал заказ, уселся в дальний угол. Нахохлившийся, немногословный. Так и ели молча под дружный хохот дальнобойщиков за соседними столиками.
«Обиделся, ну и пусть. Нервный тип», – думал Кислицин, выезжая с парковки.
Кирилл дремал, укрывшись капюшоном. Дорога стала ровнее, выехали в соседнюю область. Через двадцать километров должен быть поворот с основной трассы. Попутчик посапывал, изредка вскрикивая во сне. На просёлочной дороге открыл глаза, недоумённо озираясь.
– Где мы? Я всё проспал.
– Повернули на Латково, до Лощинок ещё километров семьдесят.
– Дорога кончилась?
– Ага, осталось лишь направление.
Автомобиль потрясывало на ухабах и ямах. Поселения исчезли, а вместо них появились странные разрушенные строения, больше смахивающие на сараи. Пегий бурьян подступал к самой обочине.
– Кощеевка, – прочёл Кирилл надпись на помятом указателе.
– Прямо сказочная деревня.
Но деревни не было, лишь пара стыдливо заросших фундаментов и брошенные яблоньки.
Сохранившиеся посёлки жались к райцентру как собаки, почувствовавшие скорый отъезд хозяев.
– Интересно, останется тут хоть что-то лет через десять?
– Райцентр может и останется.
У въезда в Латково на остановке дрались парни. Женщины с распухшими сумками толпились метрах в десяти, боясь подойти к куче озверевших молодых тел. Антон проехал мимо. Вдоль центральной улицы ряды серых двухэтажных домов с чахлыми кустиками вместо газонов. Редкие прохожие спешили по делам. Не было видно даже ребятни.
– Неуютное место, – Кирилл вновь уткнулся в планшет.
– Неуютное, – согласился Антон. Вспомнил, как полгода назад Ани потащила в какое-то очередное статусное место, выставку модного фотографа. Как же его звали? Не вспомнить. А работы понравились, хоть и не хотел идти. Смутило название экспозиции: «Оттеняя серое». Была в нём дешёвая провокация, аналогия с модным романом для сексуально озабоченных граждан. Роман Кислицин не осилил, хоть Ани и настаивала. Прочёл пару страниц, пролистал, цепляя откровенные сцены, и забросил.
Художник, как же его все-таки звали, маленький толстячок, тяготился собственным присутствием в кругу «ценителей». А «ценители» сыпали банальностями, говорили какую-то чушь о «серости бытия». Антон остановился у работы, которая называлась «Выход». Видно, что снимали откуда-то снизу. Привычные дома, та же серость многоэтажек, те же суетящиеся автомобили, изломанные фигурки людей, но всё это на белоснежном фоне первого снега. И от этого парящее, взлетающее к серому небу с прорехами света.
