— Истерики потом, — гаркнул он. — Надо убираться отсюда, и быстро! Подхватив охающую Эделию, он взгромоздил ее на своего коня, дал пинка Карлу и троица заковыляла к тракту. Довольно быстро выйдя на дорогу, Руперт увидел весьма кстати трюхающий по ней воз сена. Сунув вознице пару золотых и цыкнув на него зубом, отчего ополоумевший от страха и вида монет пейзанин горохом скатился с козел и брызнул в заросли, он впихнул Эделию в телегу, подсадил туда Карла на место возницы, и, со словами «Потом, все потом», вспрыгнул на коня и придал ему ускорение. И странная процессия быстро пропала из виду
После того, как дом графа Глорио скрылся за горизонтом, тележные беглецы начали потихоньку приходить в себя. Все по-разному: фон Мюнстер орлиным оком оглядывал итальянские просторы в смутном предчувствии очередных сюрпризов, Эделия тихо попискивала от боли в ноге, Карл начал издавать более членораздельные звуки. Руперт размышлял: «Ногу Эделии надо бы срочно осмотреть и, по возможности, подлечить. Черт, — примерно так думал он, — знал бы я заранее, что в доме этого Глорио находится Манон, так не стал бы бегать, завез бы туда Эделию и пусть разбираются… А сейчас девушка ранена, помощь нужна… Правда, доктор есть, но не верится что-то в его исцеляющие способности. Ладно, отъехали мы на очень хорошее расстояние, — в конце концов решил барон, — с одной стороны, за нами уже не поскачут, с другой стороны — еще можно вернуться. Да и какой-то крестьянский домишко маячит за полем — можно купить вина и сыру и сделать остановку».
Эделия с радостью откликнулась на возможность привала — телега была тряской и каждая колдобина отдавалась болью в поврежденной ноге. Руперт проворно слетал за едой в примеченный домик. Когда попутчики утолили голод, Карл осмотрел ногу Эделии и наложил тугую повязку, для которой Руперт не пощадил одну из своих нижних рубашек тонкого голландского полотна. В кружевной тени жидкой оливковой рощицы было душновато, но покойно. Хотелось немного посидеть, поговорить, подумать. Честно говоря, Руперту не терпелось выслушать рассказ Карла, который почти совсем уже пришел в себя, если не считать легкой туповатой озадаченности, появлявшейся на его лице всякий раз, когда он смотрел на Эделию.
Заставлять Лотецки говорить не пришлось. Он поведал — даже без особой сбивчивости и истеричности — об обстоятельствах появления дюка и Манон в доме графа Глорио. По его словам, нынче поутру, после завтрака, синьор Глорио зазвал дюка к себе в кабинет отведать легкого вина и поговорить о жизни. Карл был несказанно рад этому, потому что мог сопровождать Манон в ее прогулке по садику, где они любовались бабочками и изумрудными лягушечками. О чем говорили граф и дюк за закрытыми дубовыми дверями — осталось загадкой, но беседа длилась около часу. Манон и Карл уже вернулись в дом и Манон расположилась у окна гостиной с вышиваньем, когда дверь графского кабинета с грохотом распахнулась и оттуда появился дюк. Он был не в лице. В том смысле, что его лицо было удушливо фиолетового оттенка. Бессмысленно поведя очами, дюк захрипел, схватился за ворот рубашки и повалился на пол.
Началась суматоха, восклицания Манон: «Дядюшка отравился, Карл, ну сделайте что-нибудь!» Граф, посмеиваясь, твердил: «Какое там, отравился, косточка от маслины, постучите его по спине»… И тут случилось самое страшное… Когда Карл хлопотал над дюком, из его кармана выкатился пузырек… гюнтеров пузырек… Пустой! Граф поднял пузырек, понюхал пробку и, нахмурившись взглянул на Карла… Карл бросился вон из дома, все в его голове смешалось… Это не он, не он…
На этом месте Карл вновь принялся всхлипывать и причитать. Она, она решит, что я злодей, а если не злодей, так трус, не знаю, что хуже! Руперт незлобиво ткнул Карла в бок. Просто, чтобы привести в чувство. Не волнуй девушку, лекарь… А расскажи-ка лучше, откуда у тебя пузырек с ядом… На этот вопрос Карл вовсе стал сбивчиво нести какую-то околесицу насчет маменьки, венской уроженки, и папеньки, хельветского лекаря… А потом вдруг обреченно молвил: «Гюнтер дал».
«Откуда, впрочем, знать барону фон Мюнстеру про какого-то там Гюнтера», — устало думал Карл. Суматоха последних часов так его вымотала, что он чувствовал себя пустым и гулким, как кувшин для вина, что выставили на солнце для просушки. А барон все не отставал со своими вопросами. Все ему интересно было знать о доме Глорио, что там, да как… Просто чтобы отвязаться от барона, Карл рассказал, что в столовой графа висит портрет красивой дамы. Видимо, дорог этот портрет графу, жена, верно, покойная… хельветская подданная, наверное… Барон в удивлении взглянул на Карла — «Почему ты решил, что хельветская подданная?» «Так медальон у нее на шее, — пробормотал Карл. — хельветской майолики, белый с голубой розой… дрянная, кстати, майолика, роза на капусту похожа… о Манон, Манон!»
Эделия, до сей поры молчаливо слушавшая мужчин, схватила барона за руку.
