Мне нравилось спорить с Наташей о какой-нибудь ерунде вроде гибели человечества от чистого воздуха. Наташа собиралась поступать в Менделеевку на экологию и высокопарно заявила о намерениях «спасать мир от грязи». Я ответил, что наши организмы настолько мутировали под влиянием канцерогена и генно-модифицированных продуктов, что отказ от них нас убьет. И мы спорили из-за этого около часа. Я, конечно, немного вредничал, но аргументы приводил убедительные, и Наташа почти сдалась.
Спорила она забавно. Вначале осторожно, словно боясь, как бы я не сбежал, если она будет возражать, но потом увлекалась, входила в азарт, вся загоралась и пылала своей правотой, будто от исхода нашей полемики зависит чья-то жизнь. Речь ее становилась еще более торопливой, голос твердым, а жесты размашистыми. В эти моменты очарование наивной школьницы рассеивалось и на сцену выходила упрямая максималистка с патетическими лозунгами, которых, я не сомневался, она нахваталась из интернета.
Еве нравилась Наташа. Она называла ее «сестренка», заплетала ей косички, расцеловывала в щеки и щекотала, а когда мы выходили в магазин, обязательно брала для Наташи арахис в глазури или карамельный попкорн. Я знал, что девчонки много болтают ночами и делятся не предназначающимися для моих ушей секретами. Ева учила Наташу исполнять танец живота, гадать на кофейной гуще и медитировать, а Наташа рассказывала ей свои сны, рисовала на ее теле цветы фломастерами для боди-арта и подарила двух гномов из коллекции.
Как-то раз во время одного из наших с Евой походов в магазин я раскрыл холодильник с мороженым, наклонился, чтобы достать шоколадное, и тут вдруг Ева внезапно обняла меня со спины и прижалась щекой.
– Ты чего? – удивился я.
– Просто захотелось, – прошептала она. – Очень сильно захотелось.
– Неожиданно.
Мне бы стоило выпрямиться, повернуться и обнять ее, но я был уверен: если я так сделаю, она снова сбежит.
Рука в морозилке заледенела, но в груди разлилось невероятное тепло нежности, и я даже задержал дыхание, надеясь вместе с ним удержать и Еву. Но этот ее неожиданный порыв продлился всего несколько секунд, потом она рассмеялась и потянула меня на кассу.
– Что это было? – посмеиваясь, спросил я, когда мы уже стояли в очереди.
– Не знаю. Просто. Извини. – Она выглядела смущенной, словно совершила что‑то стыдное. – Иногда у меня такое бывает.
– Какое «такое»? – Я поймал ее руку и сцепил наши пальцы, но она аккуратно высвободилась.
– Не спрашивай, пожалуйста.
– Почему?
Приподнявшись на цыпочки, она прильнула губами к моему уху:
– Иначе я заплачу, а я ненавижу плакать.
Был еще странный случай, когда, шинкуя лук, я порезался и пошла кровь. Заметив это, Ева разволновалась и принялась меня успокаивать, словно я ребенок и боюсь вида крови. Потом, правда, оправдываясь, она пояснила, что повела себя так по привычке, поскольку ее брат всегда ждет от нее утешений.
Но зато она сдержала свое обещание и читала нам с Наташей вслух. Я бы предпочел, чтобы Ева читала только мне, но Наташа почти никогда не оставляла нас вдвоем.
Мы слушали Криса Айзека и Плазму, жгли ароматические масла из чемодана Евы, который я привез от Рины, обсуждали «Алхимика», «Волхва», «Облачный атлас» и Исигуро, а на Рождество Ева решила устроить гадания.
В ту ночь я остался у них.
Мы запекли утку с апельсинами в медовом маринаде и приготовили сладкий плов с изюмом и курагой, а на десерт затеяли шоколадное фондю и глинтвейн.
Наташа накрыла стол белой скатертью, достала хрустальные бокалы и фарфоровую посуду, Ева расставила везде свечи.
За окном валил снег, на плазменной панели на стене крутились музыкальные клипы, девчонки нарядились в платья: Наташа – в темно-синее, в котором приходила к нам на Новый год, Ева – в золотистое и тонкое, как туника, превратившее ее в лесную нимфу.
Мне с детства нравился январь. Месяц, в котором звучало мое имя, не мог быть плохим. Но этот январь совершенно точно стал лучшим в моей жизни.
За ужином обе девушки болтали не останавливаясь. Наташа смешила историями о том, как в детстве обожала «играть роли» и могла целый день прожить в образе диснеевской русалочки, феи Винкс, Гермионы или Маленькой разбойницы из Снежной королевы, и когда папа ее утром будил, то обязательно спрашивал, с кем разговаривает. А мама его за это ругала и говорила, что он провоцирует психические отклонения дочери. Учительница тоже была недовольна, потому что когда Наташа была Русалочкой, то молчала, как рыба, а становясь Маленькой разбойницей, сыпала проклятиями и норовила всеми командовать. Зато Гермиона всегда тянула руку и выполняла уроки на отлично.
– Когда перестаешь быть собой, – сказала Наташа, – то можешь позволить себе что угодно. К примеру, если ты скромный и стеснительный человек, но представляешь, будто играешь роль уверенного в себе, то станешь держаться достойно и решительно, и никто даже не заподозрит, что тот ты, который на самом деле ты, на подобное не способен.
