– Вы сейчас серьезно?– удивился Конь, и смешки задохнулись. В классе повисло настороженное молчание. Конь обвел всех и каждого взглядом. Сейчас самое время вернуться к портфельным делам, подумал Игорь и не угадал. Конь не обратился к портфелю, и это выглядело угрозой номер один. Потом Конь покачал головой и показательно разорвал лист с текстом Гнойного на множество клочков. Поднялся, выбросил клочки в мусорное ведро, вновь сел, игнорируя портфель. Помолчал немного, пошевелив губами. Потом сказал: – Не, ребята, я, конечно, все понимаю. Вы – не мы. Другая культура. И вы молоды, а у молодости свои кумиры. Это нормально. У меня дочь «Раммштайн» слушает,– нет проблем, я тоже прислушиваюсь. Я же не ягодой-малиной в молодости увлекался, угорал под «Блэк Саббат». Но вот это…– Он брезгливо покосился в сторону мусорного ведра, что одиноко стояло в углу класса, слева от входной двери, где сейчас прозябало разорванное творчество рэпера Гнойного.– Считать это искусством, где мат на мате, и ноль смысла. Это выше моего понимания.
Молчание стало гнетущим. Конь все-таки схватил свой портфель, положил руку на застежку, однако дальше не продвинулся – так и отставил свой портфель, не поковырявшись в нем. Игорь начал за него волноваться. За Коня, не за портфель. Да и за портфель тоже.
– Пушкин тоже матерные стишки писал!– попытался разрядить обстановку Леха Воробьев с заднего ряда.
Игорь подумал, что Конь сейчас распсихуется и начнет кусаться, но тот только грустно посмотрел.
– Ты их читал, Воробьев?
– Ага!– довольный собой, ответил тот.
– Ну если ты ставишь их в один ряд с этим, ты просто дурак, Алексей. Без обид.
Леха пожал плечами, как бы показывая, что хотел как лучше. Конь снял очки, извлек платок из кармана пиджака, протер очки и вновь водрузил. Сказал:
– Стихи – это не рифма, ребята. Стихи – это душа. Рифма – это просто обертка. Обратите внимание, что слова «рифма» и «ритмы» имеют схожие корни. Рифма просто помогает настроить человека на необходимый ритм, чтобы воспринять стихотворение. Но главное в нем – то, что заложено внутри. Вы сами знаете, я противник таких фраз, вроде «вот в наше время». Никогда не думал, что скажу такое. И вот теперь я вынужден сказать: в наше время кумирами были Бутусов, Гребенщиков и Цой. А таких, как ваши Тимати, никто бы ко сцене не подпустил. Да и слушать бы не стали.
Игорь ворохнулся. Он вдруг понял, что он должен делать. Он нашел способ избавиться от навязчивого стиха, нашел способ дать этому стиху то, что тот требует. Остальную часть конной тирады он не слушал, ему какое дело? Он не слушает Тимати, не слушает Гнойного, не слушает группы «Краски» или «Целки». Он, как бы это попроще сказать, слушает «Апуланту», «Найтвиш», «Депеш мод», «Кьюр», «Плацебо». Он слушает «Рэйнбоу», «Аморфис», «М83», «Дайр Стрейтс». Он слушает Майкла и Фредди. Он слушает Патти Смит, Нину Хаген и Анну-Варни Кантодеа. Да, и Оззи, кстати, тоже, кто бы чего ни думал. Игорь размышлял над своей идеей. Вообще-то странно было представить Коня фанатом «Наутилуса» или «Звуков Му». Стоит только нарисовать картину, как тот на концерте елозит в своем портфеле, выискивая хавчик. Тем не менее, Конь подал ему знак. В то время Игорь еще верил в знаки.
Ему была отлично известна традиция Коня. В конце каждого урока, по сигналу школьного звонка, тот брал свой портфель, укладывал в него свои причиндалы со стола, а потом еще ковырялся в нем минуту-две, бороздя недра. Заканчивал он ковыряния уже после того, как последний ученик покинет класс, так что никто не мог сказать, какой была эта концовка. Игорь решил подловить его как раз во время этих сакральных манипуляций с портфелем.
Ему пришлось дождаться следующего урока. Накануне он вторично переписал стихи из головы на бумагу. Это вышло даже легче, чем в первый раз, когда он записывал лихорадочно, боясь что-то забыть. Теперь он не мог забыть слова даже при тройном желании, он проговорил уже эти строки про себя раз миллион. После урока он нацелил свой перископ на Эрнеста Георгиевича Лошадникова. Ради своего дела он тоже насиловал свой рюкзак целую минуту, роясь в нем в поисках смысла упадка греческой цивилизации, дожидаясь, пока все одноклассники свинтят после звонка и не останется свидетелей. Потом неуверенно приблизился к учительскому столу.
Конь самозабвенно ковырялся. Он заметил Игоря только тогда, когда тот приблизился вплотную, чуть ли не на стол залез.
– Мещеряков?– отсутствующе удивился он, думая о пропавшем хавчике.– Что-то хотел?
– Я это…– Он стыдливо вынул из кармана брюк вчетверо сложенный лист.– Я хотел посоветоваться.
– Посоветуйся, Мещеряков,– благосклонно согласился Конь и вновь с надеждой заглянул в свой портфель.
– Я тут стих написал,– выпалил Игорь.– Хотел вам показать. Ну, дать почитать.
Конь поразился настолько, что забыл на секунду свой портфель напрочь. Воззрился на Игоря, как на внезапное решение всех своих продовольственных проблем.
– Стихи? Ты?
