Счет этим вечером ничего не ведающему швейцарцу собралась предъявлять и Ута. Но Картье был уже далеко, а Логинов – под рукой, тренированной хлесткой волейбольной рукой, которой она охотно дала бы ему затрещину и за дурацкую встречу, и за Марию, и за поездку, и за потерянное понапрасну в Москве время, и за обманутую ее душу, раскрытую этой гребаной России.
Владимиру стоило немалого труда убедить разгневавшуюся девушку, что ему тоже нужно на что-то жить, нужно иногда зарабатывать денежки, и лучше получать их за хорошее дело, чем копаться в каком-то дерьме. Так и сказал. А встреча – что встреча? Он-то думал, ей как журналистке такая встреча как раз и нужна. Кому же, как не ей? И поездка его с Картье – для всего их дела живой материал. Сперва он убеждал ее в машине, потом во дворе, затем – в Машиной квартире, и когда наконец Ута кое-как удовлетворилась его объяснениями и отпустила, скрепя сердце, к Гаспару, он опоздал на пересадку в метро. Надо было все же попросить у Уты денег на обратную дорогу. Неудобно, неудобно, а теперь пешком от Курской топать. Пальто подавать не надо, эмансипация, а денег – не попроси, не галантно. Чушь.
По пути Логинов думал о том, что немки оказались вовсе не такими, какими он себе их представлял, читая Томаса Манна, не такими, какие выплывали из книг Белля, не такими, как те, что растворялись вместе с кубиком сахара в бокале благородного кальвадоса выдержки господина Ремарка, – оказывается, и они тоже, как и русские девушки, склонны были надумывать, покидать реальность, строить замки на песке.
«Большой ты дядька, Володимир, а глупый. Если бы в Германии мужчины были, как у Белля, а женщины, как у Ремарка, то звалась бы она не Алеманией, а раем земным. Потому что здесь никогда не рождались бы дети», – просветила потом Логинова Маша, навестив вместе с Балашовым больного во время обрушившейся на того от непривычных мыслей инфлюэнцы. Логинов, возлежавший на диване с холодной примочкой на лбу, не возражал, слушая ее насмешливый, с хрипотцой, голос, но только никак не мог взять в толк, при чем тут дети. Ута, он, дети… Господи…
Но инфлюэнца была потом, а пока еще Логинов шел к Картье. Логинов шел к швейцарцу пешком, раздумывая не только о Ремарке, но и о том, есть ли у Картье русские деньги – топать потом через пол-Москвы было даже для него слишком уж лихо. Ночь прихватывала нелетним холодком, тут и дождь, как назло, полил, мелкий и пронзительный, а зонт Владимир оставил у Уты. Когда Логинов добрался до цели, бар в гостинице был уже закрыт и швейцарец уже в номере грел позднего гостя чаем во время долгой, до рассвета, беседы. Следующий день Логинов еще провел на ногах, усиленно массировал точки Цы на китайских меридианах и даже глотал вошедшую в моду эхинацею.
Он концентрировал энергию в центре «хара» и, возможно, поэтому без труда достал за полученные доллары у старого знакомца спецпропуска для поездки, нашел и билеты до Моздока, отзвонил об успехе швейцарцу, заехал домой вздремнуть на полчасика, однако на борьбу с вирусами «хары» не хватило, и подняться Логинов уже не смог.
Суставы выкручивало, ртутный столбик термометра грозно поднялся до сорока. Все усилия встать на ноги за следующие сутки, а потом еще за день, на который Картье решился отложить отъезд, ничего не дали, пришедший наконец доктор, удивившись существованию на своем участке никогда доселе не болевшего гражданина, покачал головой, сказал, что дело серьезное, и предложил отправиться в больницу. И еще заметил, почесав в затылке, что здоровые быстрее горят. На вопрос же о возможности командировки он расхохотался крепким здоровым смехом и сообщил, что давно уже не видел больного с подобным чувством юмора. С таким чувством юмора не в Ингушетию надо, а в Кащенко. Или уж сразу на Востряковское. Для экономии сил.
Несмотря на уговоры Марии, на ее слова о том, что помогать в данном случае надо не далеким беженцам, а находящемуся вот здесь, рядом, человеку Логинову, Картье не стал более откладывать инспекцию. Он позвонил по телефону, счастливо данному Кунцем, и отправился с расстроенной донельзя Марией в путь.
Логинов пошел на поправку столь же решительно, как и вспыхнул гриппом. Такие они, здоровые. Оттого и страшно за них. На Руси только хворые живут долго. Иммунитет. Да-с. Логинов еще лежал бледный, со впалыми серыми щеками, но вдруг начал спорить – и навещающие его Балашов с Машей, и ухаживающая за Володей Ута сразу угадали, что болезнь побеждена, выгорела в пепел.
– Видишь, недуг его от угрызений совести. Сейчас угрызения прошли, успокоился и сразу оздоровился, – объяснял Маше Балашов свое видение ситуации, но та только посмеивалась – тоже мне, придумщик. Болезнь – от вируса, и нечего тень на плетень наводить.
Балашов хмыкнул и замкнулся.
– Ты, Балашов, не дуйся, как ребенок. Это хорошо, что ты у меня такой. Кто-то же должен быть такой. О совести помнящий. – Маша задержала спутника за рукав, приподнялась на цыпочки и чмокнула его в щеку. – Был бы ты другой, я бы с Логиновым тогда уехала.
