Картье посмотрел на Машу долгим смурным взглядом. Он устал, насупился. «Ну и пускай. Пускай они все здесь так думают. Тебя, твоего дела это никак не касается. Даже лучше, что они такие, поскольку были бы они другими, и Гаспар Картье был бы им не нужен. И тогда, от ненужности чувства какого-то долга, сидящего в тебе корабельным гвоздем, и от отсутствия противовесного, необходимого для полноты и покоя души чувства нежной любви, ты еще не дай бог отправишься воевать. Потому что с гвоздем в душе тебе не жить их нормальной жизнью. Нет, не для них ты здесь, а для себя. И не надо никакой лирики, надо найти те два лагеря беженцев, и затем, когда все выяснится, отправиться отдыхать. Куда-нибудь в Норвегию, к серой свинцовой воде, к камышам, дюнам и безмолвным рыбам». Неожиданно Картье поймал себя на желании взять туда с собой, к рыбам, эту сопливую девчушку Машу. Но ведь не поедет. Одиночество. Одиночество – не отсутствие возможности вовне, а знание ее бесполезности внутри…
– Ну что ты на него набросилась? – тихонечко укорял Машу Игорь. – Человек нам же приехал помогать…
– Ничего, ему, Гаспар-ру полезно. А то привык девицам лекции читать. И было бы ради дела, хм-хм, а то ведь только так, для назидания, – встал на Машину сторону Логинов. Он много пил водки, и тоже, как и Картье, непривычно раскраснелся. Даже высокий лоб под пеплом волос стал каким-то комиссарским, угрожающе пунцовым. – А девицам личная заинтересованность требуется, хм-хм, правда, Гаспар-р?
Ута, вроде бы и не слушавшая их разговоры, раздраженно подернула плечами. Зябко стало. «Ну вот, дожила, в русскую барышню превращаюсь, – подумала она и, пожалуй, впервые за время своей московской жизни с грустью вспомнила о доме. О Германии. – Тоска по родине? Этого еще сейчас не хватало!»
Посидели, скромно поели. Попили. Пришла пора расходиться. Балашов, заинтригованный, конечно, Ахмадшахом, дулся на Машу и пытался снова разговорить понравившегося ему швейцарца, но тот только и знал, что повторять: «Ja, ja», – и напоминал Логинову, что им непременно надо еще обсудить нечто очень важное.
– Завтра, завтра обсудим, – отмахивался Володя, видя, какими отчаянными глазами смотрит на него Ута и как поблекла, увяла, словно цветок без света, Мария.
– Разводи ты своих девушек. А то без обеих останешься, – шепнул Логинову Балашов.
– А как? Как? Не могу же я обеих провожать. Марии вообще с занудой в одну гостиницу.
– Ну, ты сам реши, кому с кем.
– Да не знаю я. Выручай.
– Я так понимаю, что все устали, – решился Игорь. – Мы новых гостей столицы проводим, по дороге и поговорим еще, а ты, Володя, Уту отвези. Чтобы в ночной Москве не заплутала.
– А потом я к вам в отель. Там, Гаспар, и обсудим все наши вопросы.
По пути в отель, а потом и в холле «Академической» у Маши чудесным образом прорезался английский, и она говорила с Марией о чем-то своем, Балашову совсем непонятном, пока Картье делился с Игорем своими воспоминаниями о Масуде. Как Масуд заботился о раненых, строя госпитали в пещерах, как создавал пенсионные фонды для семей ветеранов, как делил меж воинами скудную пищу во время осады русскими его Панджшера. Балашову казалось, что он дремлет и в его уши затекают отцовские сказы о былинном герое далеких времен. «В тридевятом царстве… жил был Панджшерский Лев». Понимать резкий швейцарский диалект было нелегко, Балашов пропускал и додумывал упущенное сам.
– Да вы спите совсем! – с неожиданной теплотой в голосе заметил Картье. – Езжайте, езжайте с женой, не ждите Владимира.
– Что вы, мне так интересно. Это очень важно нам, – убеждал в ответ Игорь, смущенный тем, что, похоже, и впрямь стал клевать носом.
– Вот мы из поездки нашей вернемся и увидимся. А сейчас отправляйтесь. И Марии поспать следует, сил набраться. Куда, в самом деле, пропал Владимир? Не в пробке же ночью он стоит? – Картье подозрительно поглядел на Машу.
Марии смертельно хотелось спать, хотелось даже больше, чем дождаться Логинова и узнать, верно ли то неприятное, что говорила ей недобрая немка, или все-таки Володя не подведет ее и успеет свозить сперва их, а потом уже настырную журналистку. По словам Маши, выходило, что журналисты пока еще не сидят на чемоданах. Да, с Машей хорошо бы еще пообщаться. Она так много знала о беженцах, об ингушах, о женщинах и мужчинах. Надо только отоспаться. И тогда, собравшись с силами, она уговорит Гаспара завтра же повидаться с ребятами. Только без этой Уты Гайст…
– Ну что, доконал швейцарца с Масудом? – смеялась над своим измученным кавалером Машенька по пути домой. – Я господину Гаспару за сегодняшнюю ночь счет представлю.
Балашов слушал, и сердце его сжималось от страха перед предстоящей ему ночью. «А не мотануть ли с Логиновым в Ингушетию, не сбежать ли хоть на неделю, хоть на день?» Но делиться с Машей этим своим настроением он остерегся.
