– Нет, Сталин – это жуткая крайность запоздалой индустриализации. Не феномен, а одна из черных дыр истории. Но знаешь, если есть хоть какая-то идея, еще способная охватить души, то это, увы, увы, увы – идея победителя. Не народа-победителя, но ордена, ордена храмовников. Нужен последний миф! Миф о подобии гибнущего тела атому, предназначенному выживать. А иначе рухнет здесь все в такой минус, что мало никому не покажется. Погибнет царство, и на обломках не напишут ни наши имена, ни имена поэтов. Такие, кажется, строчки есть:
Вот сейчас грань, когда может рухнуть царство. И тогда, после, на руинах прохудившегося духа, уже не вырастет ничего.
– Людей надо уважать, а не царство! А иначе пусть рухнет, пусть лучше ничего, чем такое.
Логинов почувствовал себя утомленным спором, долгим, вернувшимся к исходной точке. Словно в лабиринте заплутал и сник. У него поднималась температура. И еще он ощутил досаду от того, что, как ему показалось, сам попадал по этой чудной классификации скорее в молекулы, чем в эти самые фракталы. То есть вроде как выходил и не совсем русским. Все эта манера воду мутить, говоря о русской душе. Бесправие на Земле обостряет нужду в Небе – вот в чем дело. Нет, ты Землю обустрой, погрязни в ней, а потом прорвись к Богу. Преодолей материю, а не отвергни – вот в чем соль! Вот в чем задача. Он решил, что, может быть, как раз сейчас логично было бы высказать свою крамольную мысль про Россию, мысль, недосказанную в беседе с Картье. Он человек факта, а факт состоит в том, что велика Россия, а порядка в ней нет. И в этом одном только прав Балашов. Только что отсюда следует по логике? По обычной логике, которую пока что здесь, в европейской части, хотя бы еще никто не отменил? А из нее следует, что большое, разнобокое надо дробить. Дабы создать распределенную информационную систему. Свою сеть. Прогрессивную. Да пусть не прогрессивную, а хоть работающую наконец. Даже железные машины этому уже научили, а тут – куда там.
– А ты как думаешь, что будет с миром, если Россия распадется на части? На небольшие части? Будет свое Сибирское государство, свое Московское царство, свое Казанское, Якутское, Северное. Чтобы миф о русском разрушить наконец. – В голосе Логинова прозвучала ядовитая нотка, так раздражавшая Игоря. Но тот ничего не ответил. А правда, что будет с миром? Бог с ним, с миром. Что будет с ним, с Логиновым, с Машей? Отчего вообще возникло на сердце чувство, что что-то будет? И отчего сейчас надо нечто решать? Не от того ли, что большое и впрямь подобно малому, мир большой мыслящей России – их с Логиновым скоротечной гражданской войне?
Или это лесть себе, а России дела до того нет, как и до его, балашовской, судьбы? Игорь прикрыл глаза. Ему вспомнились люди в очереди аптечной и страх, что он – такой же, как они, что он подобен им, как ни дроби. Вот и все уезды, вот и вся сеть российская, по реформатору Логинову. Все равно в каждом узелке – тот же кулак-лицо. Подобие…
Странная это вещь – Балашов не раз подмечал ее в своих проявлениях: споришь ты с кем-нибудь, аргументируешь, упираешься, а потом, совсем немного времени может пройти, как ты, уже кого-нибудь другого с тем же жаром словами недавнего оппонента и убеждаешь. Страстно, настойчиво, будто не его это слова были, а твои, исконные. Хорошо еще, если заметишь такую подмену, а то, бывает, другие и забывают вовсе, как только в обратном уверяли. Из школьных лет, к примеру, такой случай запомнился: зимой восьмидесятого, после каникул, как пришли в школу, так, понятно, стали сразу про Афганистан шушукаться. С Фимой он тогда крепко поспорил.
– Что, если бы у тебя соседу в квартиру бомбу подложили, ты бы так и сидел сиднем, ждал бы, пока грохнет? И тебя, и соседа разнесет? – возмущался балашовским непониманием политической сути вопроса Фима.
– А кто бомбу ту подложил? Какую бомбу? – делано удивлялся Игорек.
– Как кто? Американцы, НАТО! – сжимал кулачок Фима. – В «Известиях» читал статью? Они уже к высадке намылились, а мы их на несколько часов умыли.
– Верь. Они тебе и про Прагу расскажут. Что там тоже НАТО высадилось, – негромко, но упрямо возражал информированный Игорь. Отец его по вечерам уха не отрывал от ВЭФа, воду включит на кухне и слушает. А что воду включать, и так один свист.
– Выходит, все врут? Все вокруг врут, а ты один такой? – уже выпячивал нижнюю губу товарищ. – Не бывает так! Не могут все ошибаться.
– Могут и даже хотят, – повторял отцовские слова «гаденький» одиночка. – Ты вот Ходжу Насреддина читал?
– Читал! – лез отважно на амбразуру, нарывался на подвох лопоухий и тогда вихрастый Фима. Прямо персонаж.
