Он, наконец, задремал. Во сне он спорил с Логиновым. Он рассказывал тому, как зимой, утром в субботу оказался у автовокзала. «Иду, и навстречу мне лица, лица, выпадают из автобусов, как крупа из сита. И как старше полтинника – все сердитые, для удара собранные, глаза подозрительные, на щеках пятна красные. Шапки на уши натянуты. Взглядом за тобой стелятся. И думаю: топтуны да сексоты. Понимаешь, все. Как штампом проставлены. А молодые – там такие, извини, лица, что лучше и не знать, что такие бывают. Чтобы спать спокойно. В выходной-то день! И вот в эти самые скулы взглядом упираясь, стало мне жутко – это ведь вся страна такая! Не хорошие, не плохие, а вот такие, друг другу подобные. Ужасно. Знаешь, что такое подобие? Это когда ты дробишь, дробишь, а там ни атома не найти, ни вектора. Все меньше и меньше, а одно и то же, одна суть. Фрактал. Порождение хаоса. Которое в повторении только и содержит порядок. Вот что такое дурная бесконечность. Ты поймешь. Если ты про гербалайф понимаешь, про повсеместную сеть, то и тут поймешь. Вот ты смотришь на картинку – ну, например, на сеть твою, на паутинку. Издалека сперва. Дальше подходишь ближе, ближе, совсем близко, так что ее плесенный запах уже до ноздрей доходит, и смотришь уже не на всю, а только один квадратик выбираешь. Приглядываешься, щуришься, а там внутри такая же паутинка. Ты очки надеваешь, уже в этой, новой, внутренней паутинке опять один лишь квадратик, ячейку одну выбираешь – а там опять не пустота, а такая же паутинка. Ты за лупу берешься, все в более мелкое вглядываешься – где-то ведь должно быть ядро, молекула, отделенная от остального единица отсчета, в которой энергия жизни собрана, ее импульс, ее смысл, и чтобы вокруг пустота, сфера пустоты – а иначе что же отделяет, что же делает единицу единицей-то? Ан нет, хоть под микроскоп клади, а там снова и снова, в каждом квадратике – паутина непобедимая. Не разлагается эта материя на единицы и конечной мерой это подобие себе не исчерпать, так и мельчится в бесконечность. И вот что главное: закон, разгадка, единица этого строения, этого в самом себе бесконечно отраженного и раздробленного мира – не молекула, а отношение, не единица как таковая, а мера, густота этого самоподобия. Рисунок паутины, вот! Это вот фрактал! И мера его – отношение подобия, пропорция, связь! Подобие как физическая единица, как вес или скорость! Как крик понять! Ты попробуй себе представить такое: глаза гигантской мухи фасеточные, и ты в один влетаешь соринкой, а там – снова тот же мир, и снова глаза такие же. Множатся и нет этому конца. Это вот фрактал.
Или иначе: та же муха летает по комнате, и, чтобы ты не поймал ее, раз за разом ломает путь, выписывает вертель, а в вертеле – еще вертель, а как о стекло стукнется – еще, и в выборе ее излома только одно сохраняется – угол излома, подобие вертеля. Это ее индивидуальность, это ее линия жизни. Линия жизни, которая не прямая и не безликая плоскость, а нечто между, неодномерное, но с рисунком лица, если дать ей, мухе, летать вечно. Пока летит до случайного слома – хаос, а как на весь узор посмотришь, бесконечный если, то тут самый порядок и есть. Энергия созидания.
А теперь другой фрактал – лица. Те, зимние, что у вокзала, поутру.
И во всем, куда ни сунься, куда ни глянь, они. И их понять – это я сейчас только осознал, с тобой воюя, – это найти смысл в подобии. Информационный бит битвы, ведомой этим воинством. Не единица – нет в них целого, нет атома, а есть монада, есть как раз такая мера. Вот говорят, менталитет, менталитет, менталитет надо менять. А его нельзя менять. Наш менталитет – это и есть наше подобие. Самоподобие. Вот Картье – в нем есть вектор, цель, единица. Его можно дробить, дробить, извлекать полезные электроны, но как доберешься до единицы, до того, что человеком-то называется – все, дальше дробить нельзя, потому что дальше только ноль, пустота. Или единица, или ноль. А у нас нет человека, вот как. По сути дела, нет единицы. В одном человеке – вся паутина, весь фрактал, весь собор типов наших, русичей, чуди, монголов, немцев, евреев, хохлов, мордвы – всякой чуди по паре. И нет им конца. И все складывалось в каждой точке, не в сумму, а, наоборот, пополам да втрое, складывалось на всех границах, ветвилось, ломало линии полета при встрече с препятствием или страхом, но самоподобилось изо дня в день, из века в век. И из этой паутины как ни силься, ни строй единицу, вот такая же чудь изнутри и получится. И во всем. Понял теперь, какая энергия разрушения от такого сгибания да складывания скоплена, понял, что случится, если…»
