– Тогда помнишь, как Ходжа бухарский народ обманывал? Давал в дырочку на танцовщицу посмотреть, а там вместо красавицы вор рожи строил. Так ведь из обманутых никто другим о подвохе не рассказывал. А почему? Потому что дураком в одиночку оставаться не хочется, лучше пусть уж вокруг тоже одни дураки будут!
– Так это мы, значит, все дураки, а ты Насреддин? – наступал Фима, его уши приобретали боевой окрас.
– Не я, а «Известия». А что соседа касательно, то тоже странно получается – ему и бомбу подложили, а мы еще тут врываемся и его же бить принимаемся. Несправедливо. Не-спра-вед-ли-во! Если уж жить по твоей логике, то надо уж сразу тому, кто бомбу эту нам под бок запихнуть норовит, и дать по граблям как следует. Что там Афганистан какой-то, Америку давай бомбить! Так ведь?
Фима сник, бомбить Америку он был не готов.
– Во! Америку слабо. Так что как обычно, бей своих, чужие бояться будут, – завершил свою контрреволюцию Балашов. Он был тогда горд собой и своей аргументацией. Надо же, не то что слова, а глаза-угольки Фимины запомнил – как сейчас видит. А только лишь лет пять прошло, классом прежним на Новый год как раз собрались у литераторши их, помянули Егора Красикова, про Афган разговоры пошли – так кто-кто, а Фима, вот так же во фронт, уши нараспашку, с Ачикяном схлестнулся, и как принялся того вот теми самыми словами гвоздить. И про Ходжу, и про битого понапрасну соседа. Феномен!
Игорю былые времена вспомнились не случайно – в разговоре с Машей, покинув больного Логинова и делясь с ней по пути домой сутью вопроса, он как раз обнаружил себя на месте своего недавнего оппонента. Он превратился в язвительного «западника».
Маша сперва не вслушивалась в слова спутника. Она думала о том, что у подруги-немки в глазах появилось покорное коровье выражение, и это плохой признак – вот-вот сорвется спасаться в Алеманию. А она тут одна останется… Хотела поделиться своей заботой с Балашовым. Но куда там. Этому сейчас не до нее. Этот о России печется. О каком-то подобии. Прозаик, так его!
Чем дольше Балашов говорил, тем больше Маша ощущала досаду. Досада эта разрасталась, разрасталась во все стороны души вместе со светом вспыхнувших сфер уличных фонарей и наконец приняла форму отчетливого желания поссориться. Что ж, о политике так о политике. Ты в «западники» записался? Пожалуйста. Будет вам всем Запад!
– Ага, дорогой. Для улучшения управляемости? Может, тогда не по царствам, не по уездам, а по деревням? По феодам. А что – и натуральный обмен ввести. Потому как другого обмена без Москвы, без, простите, господин русский писатель, за бранное слово, инфраструктуры, не выстроить. Это все равно что рыбок из аквариума в реку к щукам запустить. А рыбки – это твои уезды. И будут в них рабы батрачить за цент, шпульки всем уездом штамповать день и ночь, стар и млад. Для щук. Как на Тайване. Нет, пожалуй, нашим-то уездным ни шпулек, ни не дай бог микросхем, не дадут. Не доверят. А то еще найдется Кулибин какой, ракету из шпулек соберет. Наши трусики будут строчить, вот. Шелковые. Мэйд ин Ямало-Неньецк. Или ин Урьюпинск-кингдом. А кто границы будет защищать – я и молчу. Вон пьяный дядек, видишь, к дереву прислонился. Ты вот подойди, не побрезгуй, его спроси – он и то тебе прояснит в момент, как оно будет, Россию на уезды.
– Нет, Маш, я не про то. Я говорю, если крупно посмотреть. Да, будет Урюпинский Тайвань, трусики будут. И границ не удержат. И мужика этого косоглазого, который у дерева, не спрашивать о резонах будут, не родину защищать прикажут, а просто станут лечить. Или бросят, дадут замерзнуть в молчании. Вот я о чем. Что с миром будет? – Балашов чувствовал, что Маша за что-то обозлилась на него. Он даже предполагал, за что – два часа проговорили с Володей, о женщинах позабыли позорно, но тот хоть больной…
– Я счас покажу Урюп-пинск! Шелупонь! Биссектриса так-растак, – пьяный мужик отделился от дерева и двинулся к Балашову, покачивая кулаком.
Маша ускорила шаг – метро было уже рядом. Балашов отстал назло. Но мужик недолго преследовал прохожего, покусившегося на целостность России. Он еще крикнул, что вот сейчас покажет косоглазого, но на полпути остановился и отвлекся, заинтересовавшись чем-то на земле.
– А я тебе скажу, что с миром будет, – продолжила с того же места Маша. – Закат Европы будет. Сперва Америка Европу долларом задавит, беженцами да нефтью. И пойдут они вместе наши княжества бесправные одно за другим подбирать. Как? А просто, уже показано, как. За права человека. Под девизом демократии и цивилизованного мира, конечно. Они гуманные. Они знают, как жить надо. Вот что самое досадное. Знают, как жить. Мрамор, а не красная глина…
– Так ведь знают! И права есть, и живут людьми, – сам себе удивлялся Балашов-Логинов.
