«Что, брат, пиво не катит? – подсядет за стол отечный мужичок с цигаркой. – Вчера свежее было, а сегодня, вишь, мать, осадок… И все в почки идет, злыдня. Сидит там и точит. А оттого разговор такой у тебя тусклый. Вроде парни молодые такие, умные, слова всякие такие говоришь: царства, говоришь, гибнут. Атеизм, мля. Какие мы атеисты, мля? Атеисты пива такого в рот не возьмут. Потому материей повязаны. А мы пьем, и хоть пень не расти. Через конь-кобылу. Войну выиграли, сколько антихристов пережили, вот, мля, тебе слова твои умные… Путин… Живете хрен знает чем. Вот товарищ твой – наш человек…»
Мужик будет еще долго ворчать на меня, ругать Ельцина, Хруща и еще какого-то шкуру Штукарева и ставить тебя в пример, пока окончательно не выкурит нас своим едким табачком. И когда я поднимусь, скажу, что пора уходить, ты задержишься с последним глотком, легонечко возьмешь доставучего мужичка за локоть, склонишься к его уху и спросишь его о том, во что он все-таки верит. Кроме пива, кислого пива. И я испугаюсь, что сейчас народ не перенесет угаданной в вопросе обиды и влепит тебе, худенькому подростку тысячелетия, той самой кружкой в лоб, я придвинусь к столу, но мужичок посмурнеет, опустит глаза, а после, когда мы все-таки уйдем, выпьет водки. Много. За хрен с ними! За Русь с нами. И, конечно, за нашу победу. За те слова, что пока не спалил еще уголек атеизма. Да хоть и не слова, а так, присказки да побасенки. Хоть так. «Хоть так, а то живем сонорностями. Просто синтаксис какой-то, – скажешь ты мне по пути совсем уж непонятное и простишься, садясь на другую ветку метро. – Встретимся на Кольце, как-нибудь встретимся», – бросишь еще на прощание и уедешь вперед, в свой семьдесят девятый, оставив меня в моем девяносто первом. Может быть, все мы здесь – слепки одного лица, выглядывающего из окошка катящегося по веку вагона. Вот проводник билеты проверил, вот сосед бутерброды разложил – ох, чесноком-то как пахнет. Кислотный дождик прошел, пыль в глаза, э, да уже снег вовсю, больно крупинками лупит. Стой, стой, братцы, моя станция была, неужто проехали? «Не волнуйся, – успокоишь ты, старший мой современник Игорь Балашов, – не волнуйтесь так. Это не ваша, это похожая, только из другого века. Не волнуйтесь так, сойдите на Кольце». Успокоишь и проведешь ладонью по начавшим седеть волосам. А о чем, собственно, это все? Да, собственно, не о чем. Словесный портрет современника. Синтаксис. Да, вот еще что: «лох» – по-немецки «дырка», а «хоул» – по-английски «все». Семантика, мля. Только лишняя гласная «у» просочилась.
– Жаль Марию, – сухо, без слезинки, без слюды сказала Маша. Она не оторвала глаз от бумаги, не прекратила писать, ее мелкий ровный бисер не дрогнул, не вздернулся по листу вверх и не рухнул вниз, но Игоря пронзило морозной ясностью настоящее слово «жаль». Это было не округлое «жалко», а точное, как клинок, «жаль». Он подошел к ней и погладил по гладкому лесному орешку головы.
– Все будет хорошо. Все кончится хорошо с Марией. Мне тоже, тоже ее жаль.
– Жаль? Тебе тоже? А что ты еще можешь, кроме жалости? – так же сухо, со злобой, встрепенулась Маша. – Ну скажи, Балашов, а что ты можешь? Реально? Логинов твой может в морду дать, реально. Ута – фонды эти хреновы перетряхнуть. Миронов твой терки умеет тереть, а на край постреляет бандюков. Ты говоришь «жаль», а можешь что? И что мог? Ты что-нибудь вообще мог в этой жизни? – намеренно жестко, с непривычным вызовом целилась в него она, словно срывая на нем все свое внутреннее неустройство.
Игорь хотел ответить, что он-то и вызвал к жизни «афганца-чеченца», но осекся. Прошло уже несколько недель со дня встречи в «Джоне Булле», а Кошкин молчал. Балашов несколько раз звонил Миронову, но тот все время торопился куда-то. «Дела, дела по осени, – скороговоркой объяснял он, – свобода денег просит. Презренного, как говорится, металла. Но ты обязательно через пару дней прозвонись. Ровно в пять. Встретимся непременно, есть, есть темы интере-есные. И книжку свою, книжку неси, пора уже». На напоминание о Кошкине он реагировал с ощутимым раздражением – вот звоню ему, звоню, никак застать не могу. Вася-то работает. Не на печи сидит.
Игорь заключил, что Кошкин скис и ничего у него не выходит. Или не делает ничего – силой ведь не заставишь…
