«А кто требовал дела? Да она по горло сыта такими байковыми халатами, как ты! Вечность! Вечность! Дурак набитый! Ты как хочешь, но я в стороне стоять не буду. И она со мной, а не с тобой. Галя – с тобой, и то, пока талант в тебе не найдет, а Маша – она со мной», – зло огрызался «молодой Балашов».
Тут-то позвонила Ута. Сказала, что ей надобно встретиться, поговорить о деле Картье. Решила спор в пользу второго «Я» – значит, нужен он в этой истории, значит, и впрямь вокруг него «локус выстраивается». Локус – словоизобретение Фимы Крымова. «Афганский локус» – вот еще одно название для книги.
Игорь, как добротное передаточное звено, рассказал Миронову о том, что узнал о Картье во время душевного разговора с Утой. В деле любая информация поможет, рассудил он.
– Давай, молодец. Немка хороша. Эта штучка посильнее Гретхен у Гете! Но я тебе говорю – как ни крутись, а в конце концов в хвосте у моей Насти окажешься, – по-своему отнесся к полученным сведениям Миронов.
– Это почему? – обиделся за Машу и за себя Балашов.
– Закон природы. Ты интеллигент, а значит, perpetuum mobile. Но только подвижное с подвижным не уживается. Как Раф говорит, инь и ян. А Настя моя – инвариант.
– Кто?
– Инвариант. Постоянная нашего локуса.
– Ага… Локус? – Балашов положил трубку в задумчивости.
Однако в разговоре с Кошкиным, пересказывая услышанное от Балашова, Миронов был более чем серьезен.
– Я тебе точно говорю. Здесь зеркало истории.
– Опять ваша интуиция?
– Это не интуиция, а корреляция фактов. Швейцарцу за полтинник, а тогда под сорок было. Характер у таких людей уже до старости, как из стали, выкован. Это к семидесяти они размякают от бессилия. С такими лучше не общаться без необходимости. Боевые товарищи должны умирать до старости…
– А вы как же, Андрей Андреич?
– Я исключение. Исключение, подтверждающее правило. Я жить начал поздно – считай, лет с пятнадцати.
– Вы что, от первой любви отсчитываете? Ловкая у вас арифметика. А я вот о чем думаю. Ищем мы швейцарца и наверняка вляпаемся из-за него в какую-нибудь гадость. А зачем? В Афгане он на той стороне шустрил, сейчас – тоже на той, а найди мы его живым – тоже на той будет. И все эти его проверки, инспекции – не верю я им. Он – в той системе, он ее муравей, ее санитар леса. Так на что он нам дался, Андрей Андреич?!
Миронов рассматривал большое пятно перед собой. Это пятно было когда-то лицом. Правы китайцы. Сознание человека – что озеро. События сваливаются в него, как камни, и по поверхности расходятся круги. Бывает, три волны пробежит за жизнь. Бывает – пять. А бывает и так, что вообще одна, да и то вялая такая, слабенькая. Вот эти волны большое белое пятно, бывшее лицом, и считает ошибочно своей жизнью, только их и видит перед глазами. Потому что никто не принимает покой как истинное состояние бытия. Но странность не в этом, странность в другом: случайно, казалось бы, возникшая волна порой становилась границей, надолго отделяющей свой мир от чужого. Женитьба. Война. Событие… «Случайно» – конечно, не в смысле историческом: в истории камни случайно не падают; «случайно» следовало понимать с точки зрения единой и общей поверхности бытия. Так объяснял когда-то, у горного озера в Пагмане, свою заумную философию Раф. А потом, нежданно, само собой стало понятно, что память человеческая и сознание сродни воде озера и водам рек. Инь и янь.
– Вася, а та и эта стороны – это как?
– То есть как это – как?
– Ну вот как? Ты хоть в фирме, на службе, а для меня, для частного лица, это теперь как?
– Не понимаю, – искренне не понимал Вася, и оттого пятно перед глазами Миронова расползалось все шире. – Мы же с вами в одной системе, одни у нас ценности… Или я не понял?
«Вот про ценности ты попал в точку, не простой парень Вася Кошкин. События личной жизни поднимают волну и выделяют из озера всех ценностей – твои ценности, сужают твой горизонт, будто и нет за брызгами и гребешками других, но по сути тоже своих. Да, волна создает своих – на многие годы, сводит любовников, приваривает друг к другу друзей, кажется, намертво. И нас с тобой, Василий, так приварило двадцать лет назад».
Миронов смотрел на Кошкина и удивлялся себе. С Кошкиным выходило понятно и разумно. Он был рожден, вычленен высокой волной, поднятой рухнувшим прямо на них «афганским утесом», ей он обязан своим существованием на земле в качестве единицы. Единицы, существующей не отдельно, а в десятичной системе исторических ценностей, может быть, как раз и вызвавших ту волну. Но он в системе, он еще в эпицентре, и этого, исторического, ему изнутри не увидать.
