– На кой тебе это надо, Алексей Алексеич? – только и сказал Куркову представитель Центра насчет дочек и покачал головой.
– Это не мне, а ТАССу надо, – слукавил Курков. Бог знает почему, но его тянуло поглядеть на аминовских дочек, об одной из которых рассказывал ему Медведев.
В Пули-Чархи пробыли недолго. Им показали камеру, где пребывали в неволе девы, и даже открыли дверь. Куркова порадовало, что для зловещей, перевидавшей стольких «врагов народа» тюрьмы этот двухкамерный блок был чист и сравнительно сух. Одна из девушек лежала на полу, укутанная в одеяла. Она не шелохнулась при приходе людей. Другая поднялась навстречу, но, увидав чужих, села на стул. Обе ее руки были перевязаны, лоб пересекала глубокая ссадина, но Алексей был поражен ясной, доверчивой красотой ее черт, спокойным, не требующим сочувствия взглядом. Надежин щелкнул своим японским супераппаратом, моргнула вспышка, девушка закрыла лицо неловкими в бинтах ладонями. Куркова бросило в жар в холоде темницы.
До своего первого отъезда из Афганистана он несколько раз попытается выяснить судьбу пленниц, но знакомые и незнакомые люди в ответ будут лишь недоуменно пожимать плечами – сам не понимаешь? Местных привычек не знаешь? Привычки Курков знал. И знал, что судьба дочерям диктатора была предуготована печальная. И все-таки он спрашивал, вспоминая заячьи лапки в бинтах, и все больше желал домой. Нет, не домой, а от людей. Прочь от людей. Купить бы домишко в какой-нибудь Мещере и туда. Жить. А то и вообще на Камчатку…
Ута спешила поделиться мыслями о Картье, но что-то удержало ее поговорить с Логиновым. Она представила себе его вздернутый подбородок, его взгляд сверху вниз, запах хвойного одеколона, холодный, замораживающий ее порывы – нет, в его глазах все выходит смешно и мелко, все, что она делает для него. Рассказать Маше? Странное дело, но с подругой тоже делиться не хотелось. Как у них здесь говорится, дружба дружбой, а табачок врозь. Успеет она еще с Машей поделиться. Вот с кем можно было бы поговорить об афганской предыстории Картье, так это с Балашовым. Он не журналист, не конкурент, его глаза не загораются лихорадочным блеском. Но он понимает. Умеет слушать. Ута зрительно вспомнила Балашова, как он слушает, подложив под щеку ладонь. И глаза его похожи на глаза большой умной собаки. Вспомнила и ощутила, что ей, в нервном, раздерганном состоянии, очень нужен такой вот умный пес. И еще она поняла, что завидует Маше. Это ее расстроило. Немка долго собиралась с мыслями, думала о звонке Роберту Беару с «Голоса Европы», возилась с лаком для ногтей, перемыла посуду, снова накладывала маленькой кисточкой лак, но в конце концов решилась и набрала номер писателя.
Игорь пребывал в то время в состоянии сложного диалога с самим собой, или, вернее сказать, выступал третейским судьей, наблюдая сверху за общением двух разных «Я». Одно «Я» вольготно устроилось в дедовском кресле-качалке и, раскачиваясь в нем безо всякого уважения к антикварной старине, выражало собой полное довольство происходящим. Это был, так сказать, Балашов-писатель. У этого Балашова после похищения Картье и встречи с Кошкиным все складывалось отлично. Кошкин словно вышел из его романа в сегодняшнюю жизнь, и, как и ожидал Балашов-прозаик, эта сегодняшняя жизнь стала собираться вокруг героя проигранной войны по его образу и подобию. Первому, уютному «Я» было так здорово в пророческом кресле, что выбираться из него в холодную жизнь не было желания. Об этом первое «Я» говорило второму Балашову, небритому, уставшему, растерянному человеку, лет на вид около тридцати пяти, нервно ходящему в больших войлочных тапках по сумеречной комнате, освещенной одним лишь бра. Этот человек, напротив, называл «писателя» улиткой в ракушке. Второе «Я» старалось выяснить свое место в современности, оттого и раздражалось на уютного собеседника, раздражалось на его нежелание взять на себя ответственность. А было за что брать…
Странно все складывалось, будто от Балашова неожиданным образом начало многое зависеть, так что не до писания сейчас. Выходило, что от него, посредством мистической силы или связи, оказались зависимы судьбы Картье, Марии, его нового приятеля Логинова. А значит, наверное, и Уты, и Маши. То есть малой сферы его мира, по образу и подобию которой устроен и меняется большой мир, с которым связывает Миронов. Фрактал Мандельброта, подобный сам себе…
Собственно, спор между двумя Балашовыми шел по поводу Маши. Писатель в кресле уверял, что реагировать на современность надо с позиции вечности или хотя бы длительности. Мыслить себя надо в длительности, и только в таком «длительном» качестве проявляются настоящее участие в жизни, настоящее, умное благородство, которое и ценит в нем, Балашове, маленькая придирчивая судьба по имени Маша.
