Абдулла раздумывал, стоит ли слушать полковника и тянуть с русскими до конца, – ведь яснее ясного, что и Курому, и самому Масуду сейчас не до него, что за два дня Ахмадшах не отобьет голыми руками Тулукан и не возьмет Кабул, что узбеки не качнутся обратно… А вот в худшую сторону жизнь могла повернуть в любой момент, этому простому правилу его научили с детства. Абдуллу беспокоил, очень беспокоил Голубой. Агент охотно закончил бы обычные дела с русскими, с таджиками, с Аптекарем, потом с легким сердцем ткнул бы стальным щупом этого Голубого да и залег бы на дно. Почему, почему Курой настаивал, чтобы к Курдюму он шел под конец? Может, важности ради полковник решил поумничать? Решил в стратега поиграть, в Ахмадшаха Масуда? Не замечалось за ним такого, но рядом с великим становишься либо фанатиком, либо завистником.
Из пивной Абдулла вышел посвежевшим, как свежеет человек, избавившийся от гнетущего сомнения и принявший решение. Он принял решение, что не станет изменять привычке.
Гонец живьем никогда не видел Голубого, но зато слышал не одну легенду об этом русском, так что вроде как был знаком с ним лично. Тем паче, что лицо этого человека не узнать было невозможно – больно уж необычное было у Голубого лицо.
Голубой, или Сергей Ефимович Голубнов, уже на закате горбачевских времен выполнял важные функции в Душанбе от конторы. Тогдашний президент не исключал и в Азии «бакинских» вариантов, а потому Сергей Ефимович был по тем временам серьезным, информированным мужчиной, как и полагалось действительному тайному «советнику». Но последний генсек ушел, а Голубнов сохранился и при Ельцине – не с руки оказалось убирать столь компетентного и «неполитического» человека из столь горячего места. Более того, потребности Москвы в информации возрастали с резким усилением оппозиции в Азии, и подполковник Голубнов продолжал работать, тихо, но настойчиво налаживая различные неформальные связи. И все чаще и чаще ему приходилось «решать вопросы» с союзниками и противниками Москве в своем небольшом полутемном жилище.
Сергей Ефимович не терпел яркого света и даже в дождливые дни берег свой внутренний мир за голубоватыми стеклами очков, за что знакомые прозвали его «голубым агентом». Но после одной истории слово «агент» ушло, а эпитет «голубой» так и сохранился за подполковником, точнее, уже за экс-подполковником, но не в обидном смысле, а в значении чего-то особенного, благородного, присущего не совсем земному – небу, к примеру…
А история с подполковником вышла следующая. Сергей Ефимович, не юный, умеренный обычно в желаниях, да и женатый уже накрепко товарищ, вдруг влюбился, будто сошел с ума. И предмет для безумия выбрал подходящий – погубила его певичка. Как именно судьба свела подполковника КГБ и местную звезду эстрады Алису, история скромно умалчивает, но факт заключается в том, что красавица-девочка, дочь уважаемого в столичном городе человека, ослушалась запретов и угроз взбешенного отца и сомкнула обручем тонким руки на шее единственного, любимого, избравшего ее своей звездочкой мужчины. Мужа!
Родня звездочки обещала стереть мерзавца в порошок. В стиральный порошок, самолично – так говорил папаша и грозил выстирать в этом порошке свое нижнее белье. Контора тут же отвернулась от Голубого (тогда-то и пропало короткое, но полновесное существительное «агент»). Подполковника отозвали в Москву, намереваясь протереть там счастливчику, как положено, очки.
Генерал Краснов, непосредственный начальник Голубнова, в смутные времена пришедший на высокий пост прямиком из пожарных, даже сказал в приватной беседе по-пожарному прямо:
– Ты, подполковник, хоть всех баб косоглазых там перетопчи, но по уму же, так, чтобы тихо в курятнике было. И тогда мы тебе хоть все честь отдадим, только завидовать будем. А ты, понимаешь, какую бурю поднял! И моральный облик опять же! Жена, все такое… Вел бы себя, понимаешь, достойно учреждения нашего. Нашего и одновременно государственного…
Но тут Сергей Ефимович проявил неожиданное непослушание и даже упрямство. В ответ на данное ему еще по-доброму, с мягкого похмелья генеральское напутствие Голубнов подал рапорт об отставке, заодно, в частном сообщении, попросив Краснова не отвечать отказом, поскольку генеральские слова о труженицах Востока, названных им по незнанию косоглазыми телками и еще бог знает как, подполковник, достойный государственного учреждения, записал на пленку и при случае готов был передать прессе, но не местной, а самой что ни на есть московской. «МК», к примеру, не желаете?
– Ты живой труп, – беспокоились друзья. – Без твоей крыши ее клан тебя в момент обнулит.
– Пусть сперва научатся пи́сать стоя, – только и отвечал Голубой.
