«Странные люди… Мало им даденного. Нет, все большего хочется. Террориста он поймает. Сегодня он террорист, а завтра, глядишь, герой народный. А тебя в предатели. Времена больно лихие…» – решил постовой, обтер платком взмокшие длинные усы и, тяжело вздыхая, двинулся к телефону-автомату.
Горец, конечно, обратил внимание на милицейскую «Ладу», прошуршавшую мимо и вставшую впереди, у обочины. Но ментов афганец не опасался. Что ему бояться ментов?
И все же осторожный Абдулла, не замедляя шага, перешел улицу и продолжил путь по другой ее стороне. Недоверчивый он стал после слов Аптекаря, чуткий, как дикий зверь. Из машины выползли служители земного культа – так назвал их как-то полковник. Один, с десантным автоматом на груди, вразвалочку переплыл улицу вслед за Горцем. Тот спиной почуял цеплючий, как репейник, взгляд. Другой поотстал, замешкался, а потом вприпрыжку, словно вытряхивая воду из уха, поспешил за первым. Он был безоружен. «Нет, не по мою душу», – успокоил себя Абдулла.
– Эй, эй ты, стой! Документы покажи, а! – услышал он окрик. Горцу захотелось побежать, скрыться, выпустив перед этим в крикуна пару свинцовых поцелуев. Но до кафе было рукой подать, там его ждал Голубой, и, главное, бумаги его были в полном-преполном порядке, их ему, естественно, сами русские делали, где тут, в этой безотцовщине, порядочнее бумаги сейчас найти? Горец повернулся и, достав из кармана брюк паспорт, вытянул его перед собой, чтобы видели.
Крутой, с резкими чертами чернявый мент взял паспорт и принялся внимательно сверять фотографию с оригиналом. Потом углубился в печати. Он помнил фоторобот, составленный по описанию Аптекаря и предсмертным словам Курдюма, помнил приметы пробравшегося к ним опасного террориста, но дело это выходило непростое, неясное: можно ли вот так, в живом человеке, признать закрепленные чужими словами черты? «Ну какой из него террорист, больно уж тощий. Да ошибся старик-капитан, на пенсию ему пора», – со злостью вспомнил мент о постовом, но из упрямства все же взял паспорт и пошел к машине:
– Иди в хвосте, разберемся с тобой сейчас, что ты за птица такая залетная.
Горец двинулся следом, правой рукой вытягивая из нашивного кармашка заточенную с двух концов палочку из бука толщиной с карандаш. Палочка была небольшая, ее можно было без труда спрятать в кулаке, так что только острые кончики торчали. Ее нельзя было метать, как нож, ею нельзя было протыкать врага, как заточкой, но в умелых руках в ближнем бою, в толпе, в толкотне палочке этой цены не было. А уж в тесноте, в машине…
Прохожих на улице было много, кто-то оглядывался на стражей порядка и их жертву, коротко провожал взглядом и шел дальше по своим делам, кто-то вообще не обращал внимания – многое повидали за последние-то годы.
– Садись в машину. Да не вперед, назад. Саатов, с ним сзади подсядь, а я с центральной свяжусь пока.
– Зачем садиться? Скажи, начальник, что тебя заботит? – спросил по-таджикски Абдулла мирным, ровным голосом.
– Заботит? Вот ты какой лютый! Сейчас объясню тебе, что нас всех заботит, – кипятился, накручивал себя чернявый, чувствуя, что влез не в свое дело. Абдулла уловил это.
– А ты, начальник, мне свой документ покажи. Покажи, что ты меня задерживать право имеешь! Откуда я, мирный человек, тебя знаю, кто ты есть? – сказал афганец еще вкрадчивей и сел в машину, словно приглашая за собой мента.
Взбешенный капитан, не дожидаясь, пока туда же, назад, сядет и Саатов, плюхнулся на переднее сиденье. Сейчас он этому мирянину, кто бы он ни был, террорист ли, наманганец или так, добрый человек, втолкует про право. Сейчас… Пусть не террорист, пусть хоть кто, но улицу он, по крайней мере, переходил в неусловленном месте. Оно теперь для него где ни перейди, везде неусловленное будет. Пусть штраф платит, а там, в отделении, разберемся.
– Саатов, чего спишь, садись сзади. А ты, умник, помолчи лучше, язык-то до самой земли волочится, как у собаки. Сука. Террорист.
На собаку Горец не обратил внимания, но, опять услышав про «террориста», понял, что, хоть по ошибке, попал, похоже, в серьезную, долгую и неясную историю… Ах, Аптекарь, Аптекарь… Принять участие в этом деле Горец никак не мог. Извини, чернявый!
Резко и мощно рванув за шею только просунувшего в машину голову Саатова, он перебросил его через свое колено на другую сторону сиденья. Тот ткнулся лицом в обшивку и от неожиданности так и затих, пытаясь поджать под себя колени и прикрыть ладонями затылок. Ноги молодого мента мешали Горцу, но длинной своей правой рукой, как петлей, он захлестнул через спинку сиденья шею чернявого и вогнал ему острие деревянного штыря под самое ухо.
