Капитан рванулся от беззвучной боли, как рыба, заглотнувшая крючок, но рыбак еще надавил на ухо и прижал послушную голову к подголовнику. Капитан захрипел коротко и скверно. Быстрым движением правой руки, ее пальцами, как медвежьей лапой, Горец зацепил и дернул челюсть, а левой резко, словно мокрым полотенцем, скользнул справа налево по лбу. В нутре чернявого надорвалась с треском ниточка его жизни, он закатил глаза и обмяк безжизненным мешком.
Абдулла почувствовал облегчение странного, не нервного, а иного свойства, будто в каком-то другом мире ему сильно мешал этот случайно встреченный человек, будто это только здесь он появился на его пути произвольно, как только и может появиться милиционер, но «там», где не может быть никаких случайностей, там у них были отношения личные, как у кормящихся из одного желоба жеребца и кобылы, одинаково злобных и чернявых…
Теперь можно было спокойно заняться молодым. Горец огляделся, снял с шеи капитана оружие, положил возле себя, надвинул капитану на лицо его фуражку, а затем, не спеша, как меняют подгузник грудничку, просунул руку между ногами сержанта и несильно, но жестко зацепил в тисках клешни-ладони пах.
– Зачем меня, как собаку, гнали? – задал он вопрос беспомощному теленку. – Почему меня? Денег вам надо? Отвечай, змея!
Он сопроводил эти слова убедительным сжатием тисков.
– Отпусти, бык! Ну, пусти! Пустите, а-а, – тихо, жалобно попросил тот и частым, неясным полушепотом рассказал Горцу о городской заботе по поиску опасного террориста и о старом, но зорком постовом.
– Басана! – воскликнул Горец. Значит, все-таки не случайность. И не Голубой. Значит, скоро здесь будет полно таких чернявых маленьких героев.
– Дрожишь, воин? Что, страшно? Мать у тебя есть? Есть? А у меня нет матери. Мне тебя не жаль. Я тебя, как жука, придавлю, если меня ослушаешься. Тогда я – твоя смерть, я твоей матери горе горькое. Но я ей и счастье. Я тебе сам бог! – Горец привстал и поднял голос: – Иди за руль, тихо иди, без дури. Если что, прострочу тебя, как швея иглой!
Сержант, как под гипнозом, выбрался из машины через заднюю дверцу и сел за руль. В животе и лимфатических узлах собралась вся тяжесть земли, в паху мерзко ныло, эта тянущая боль отбирала силы, съедала волю, как голодная мышь попавшуюся ей головку сыра. И единственным спасением от окружившей его великой беды казался огромный человек, настоящий великан за его спиной. Сержант Саатов вывез Абдуллу переулками за несколько минут до того, как и улицу, и прилегающий район перекрыла облава. «Лада» ползком добралась до тихого тупичка и уткнулась в кустарник, словно носом в подушку. Парень успокоил расфыркавшийся мотор.
– Вот конь, чует неладное!
Абдулла снял с чернявого фуражку, надел ее, нацепил и его темные очки.
– Ключи давай. Сиди здесь, не шевелись.
Афганец вылез наружу, открыл багажник, выкинул всякое барахло – дырявую покрышку, дождевики, ящик из-под пива – и загрузил туда тяжелое тело чернявого. До Саатова только-только докатилась мысль, что капитан мертв. Сержант медленным, задним, все-таки ищущим спасения умом понял, что может попытаться включить рацию на передачу, но не решился, а там и Горец вернулся.
– Гони, сын. Гони из города. На Курган-Тюбе гони.
Но рация вскоре ожила сама. Центральная вызывала капитана, требовала откликнуться срочно.
– Скажи, потерял ты своего капитана. Потерял около гостиницы «Душанбе». А он преследует. Преследует преступника. Там. И конец связи.
Центральная знатно ругалась по-русски матом, сперва крыла раззяву водителя, потом идиота капитана, решившего поиграть в инспектора Лосева. Вся уголовка на ушах стоит, сам министр ВД держит дело на контроле! Если узнает про самодеятельность, у всей дорожно-патрульной службы головы поснимают и на светофорах развесят. Центральная некоторое время еще что-то втолковывала Саатову, пока не исчерпалась, поняв, что от безмозглого сержанта будет больше толка, если он вернется к своей работе, – проще отбиваться потом, коли вкривь пойдет.
– Ставь мигалку, жми на педаль, парень! В ней, в скорости, вся твоя молодая жизнь! – повелел Абдулла.
Условленный час подходил к концу. Голубой не собирался ждать и лишней секунды. Но когда его взгляд уловил вокруг сгущение неслучайных потоков, а потом к кафе стали одна за другой подлетать машины, из которых принялись выпрыгивать вооруженные люди, Голубой уселся на стуле поудобнее – теперь стоило досмотреть действо до конца. Похоже, не по забывчивости опаздывает посланец Ахмадшаха. Голубнов был человек с подходцем, а его взгляд, сохранивший ненавязчивую настойчивость, глубокий шрам на его лице даже злым вооруженным людям внушали особый род почтения, и вскоре он знал и о боевиках, и об уродах-дорожниках, и даже о том, что дело попало под лупу на самом верху, так что теперь той гадюке, где-то здесь, рядышком притаившейся, не вывернуться.
Тем временем милицейская «Лада» с обезумевшей сиреной неслась в направлении границы. Вновь ожила рация, Центральная требовала обозначить координаты.
– Ты куда, Саатов, делся, собачий сын? Или понос прохватил?
