Ему хотелось уйти одному в горы, отправиться в первую же вылазку с первой же разведгруппой. Нет, он послал бы перед собой Горца и подгонял бы его, нечестивого, пинками под сухой зад… Но вместо этого ему предстояло долго разговаривать с гонцом, животворцем его позора, кропотливо разбираться за одним с ним столом, смотреть в недобрые угольки глаз агента, вдыхать воздух, вышедший из его гортани, – все это предстояло ему в течение долгих часов до отправления в дорогу. Предстояло, чтобы узнать, что же такое случилось по ту сторону когда-то несшего смерть, а теперь дающего последнюю надежду Пянджа.
Бородач Нияз не напрасно смеялся, наблюдая, как Курой стирает себе от ярости зубы в белую крошку. Он давно знал полковника. Знал, что тот не успокоится, пока не решит задачу.
– Теперь он русских из-под земли вытащит, – успокаивал он пребывающего в волнении Масуда.
– Из-под земли не вытащит. И незачем нам их из-под земли тащить. Нам не кроты нужны, а зрячие.
Ахмадшах готовил наступление своих моджахеддинов не на Тулукан, как ожидали талибы, а на Баграм, откуда, по сообщениям разведчиков Шаха Нияза, были сняты танки на укрепление позиций у Пянджа. Аэродром в Баграме защищал небольшой отряд пакистанцев и талибская милиция.
Масуду не нужен был Баграм, ему неоткуда сейчас было ждать самолетов. Но что требовалось ему больше воздуха – это успех, хоть маленький, хоть временный, хоть на один день или час. Баграм не нужен был Масуду, но в мире, в России, в Азии, в Индии, в Китае – везде, откуда можно было ждать оружия, знали название стратегически важного пункта «Баграм» – спасибо шурави, прославили это имя. Что ж, на сей раз Ахмадшаху надо было платить жизнями верных ему бойцов за «рекламу».
Перед тем как полковник отправился в путь, военачальник уже фактически усопшего правительства Раббани еще раз говорил с Каримом. Он все-таки решился рассказать старому сподвижнику своему о наступлении, пренебрег предостережениями Шаха Нияза о том, что не стоит обременять Курого важными, но лишними сведениями перед опасной дорогой. Он уже пожал полковнику на прощание руку и обнял, но потом вернулся за свой длинный стол с расцарапанной полировкой, сел в плетеное афганское кресло и на листе чистой бумаги написал:
Он улыбнулся, морщинки на лбу сложились гармошкой. Он отдал листок полковнику и сказал еще:
– Не был за границей. Всему свое время, и каждому свое место… А ты снова в Москву, Карим. Моджахеддины надеются на тебя, полковник.
В пути Курой-Карим много думал о Масуде. О Масуде, о его напарнике-двойнике Назари, подтверждающем своим бытием симметрию земного мира, в существовании которой настойчиво уверял когда-то его учитель, его дядя Пир аль-Хуссейни. Он думал об учителе, который, видимо, нарочно, исходя из своих высших соображений, из видения здания будущего, разделил пути учеников-племянников и направил одного искать соль земли в Кабул, а другого – к Назари. Думал о себе, частичке, песчинке соли, отделившейся от целого и движущейся по извилистой кривой судьбы, вроде бы принятой им как своя, но все же будто бы чужой.
Вот Масуд. Ему сорок семь. Он был такой же и в двадцать семь – полковник хорошо помнил коменданта Масуда еще с восьмидесятого года, тот же печальный взгляд, как упрек, что не дают сменить автомат на перо и бумагу, то же неистовое желание чистой свободы, узкий шрам золотого сечения, рассекший землю между фанатиками и циниками. Он знает, зачем он здесь, знает, что у симметрии должна быть ось – он и есть эта ось, эта неподвижная твердыня духа и тела.
