Карим посмотрел на руку, разливающую коньяк в твердой решимости перепить саму смерть, и поведал о Большом Ингуше, отправляющем Масуду по старой дружбе за зеленый чай немецкие гостинцы. Про белый порошок, на который Горец и другие посыльные обменивали этот чаек, он упоминать не стал. Не стал он и называть имя – Большой Ингуш и Большой Ингуш, нет у того имени, то дела Шах Нияза и Масуда.
– Да, вот это дела. Вот это и ответ на вопрос. Неужели Большой Ингуш? Мистика. Полковник, ты видишь мистическую силу, соединяющую?! – Миронов не договорил. Он снял с пальца печатку и потряс в кулаке.
У Балашова родилось необычное чувство. Он вдруг перестал понимать, то ли это реальность творит его, то ли он сам лепит ее своими руками из замысла. Как Бог Всесильный, лепит Адама из глины. И нет границы. Помысли – и оно тут, хоть ладонью ощупай. Игорю представился Большой Ингуш – огромный, с Курого, дядька, увешанный гранатами и динамитом.
«Центр истории, – подумалось ему, – вот она, причастность, какая. Подобие! Ему вспомнились слова афганского гостя о смертнике. Подумалось о том, что совершенно не само собой разумеется, как это Миронову с афганцем удается понимать друг друга, как удается совмещать совсем разные плоскости бытия? Уж не грядет ли смертник, который будет подобен сему Янусу, единому в лицах Миронова и человека-горы? Не перемещается ли в центр истории?»
Странным образом Миронов прочитал его мысли. Он сощурился, обнажив в лице калмыкское, и произнес:
– А я тебе говорил, Игорь! Видишь, полковник ко мне со взрывниками шел, а оно вот как схлопнулось. Вся масса в черную дыру. Ты в самую сердцевину, в точку поспел. Это чувство опыта бесконечности постижения. – Выговорив это, Миронов, похоже, сам пришел в недоумение от набранной высоты и мудро решил пойти на снижение:
– Достигается регулярными тренировками.
Конечно, снова разлили. Но Балашову понимания не желалось. Причастность – ее ведь упустить ох как жутко. Почище любви штука.
– Андрей Андреич, а что, если тут… Если совсем схлопнулось? Раз уж так! Может быть, и террористы эти самые, которые взрывники, те, которые для будущей большой войны на Западе залягут, может, они тоже через того же Ингуша в Москву? Назрань опять же… Маша рассказывала, Кавказ, легализация, туда-сюда…
– Маша! Какая Маша? Ты еще тетю Клаву, вахтершу мою спроси. Вот она развесит тебе про легализацию. Маша! – взмахнул крыльями возмущенный Миронов. Ему словно неудобно стало перед грамотными гостями за приглашенного дилетанта.
– А что ты его окоротил, Андрей Андреич? У человека впервые расширился кругозор. Их-то России роль в истории незаметная, самого второго плана, а мы на передовом рубеже стояли… Масштаб. Может быть, он тут, у тебя, рядом с нами, настоящим писателем становится, – получил в лице Ларионова неожиданную поддержку Балашов.
– Молодые сейчас так: все по верхам да по мелочам. Либо не берут в голову, либо «стебаются». А, в отличие от тебя, Андрей Андреич, можно сказать, в детский сад хожу. Вы, Карим, понимаете, что такое «гнать», – пустился в спасительные для Балашова этимологические разъяснения Ларионов.
Разговор о новоязе увлек и Андреича. Этимология особенно гладко шла под «стременную» да под посошок. Пили все, но афганец, казалось, все думал над словами писателя. Было в его тяжелом, как студень, взгляде что-то настоящее и неподвластное, что Игоря и пугало, и привлекало. Оно выдавало подобие с чем-то таким, чего Балашов еще никогда не касался. Скальная береговая линия. Неприступный Маннергейм. Нет. Человек с французским именем. Бенуа Мандельброт. Фрактал-лабиринт с неизвестным ключем подобия. Этот взгляд во фрактал-лабиринт остался последним воспоминанием, примирившим в нем субботнюю ночь с потным стеклом воскресного утра…
Игорь с трудом открыл глаза – меж век ему словно песок насыпали. Попытался оглядеться – потолок, под которым он лежал, был ему знаком, но не его, это точно. У него на потолке трещина вдоль стены. Трещина, похожая на реку Рейн, с севера на юг. Поворот головы в сторону ожидаемой ломотой в затылке не отозвался, но вызвал недоумение – он лежал в ногах у животного, у лошади или у коровы, чья черная гладкая нога почти касалась кончика его носа. Животное шумно дышало и подрагивало. «Мать моя, – подумалось Балашову, – куда это меня?!»
– Ну что, в медсанбат? Или на поправку в полевых условиях, – обрадовал Игоря узнаваемостью раскатистый голос, решительно поедающий гласные. Миронов, в семейных трусах, голый по пояс, стоял над поверженным. Его лицо в ракурсе снизу заслонял объемный живот, и голос звучал, словно из облака. Паруса трусов грозно трепыхались на сквозняке, как знамена. – Поднимайся, Игорь. А то за тобой похоронная команда вот-вот отправится. Маша звонила, Логинов. Интересуются, в чьем обществе расслабляются теперь русские классики. А я им так и говорю – ка-гэ-бэ.
