Когда вновь захмелевший Балашов все же собрался уходить, на часах стрелки свернули день веером, а на душе по-прежнему поскребывала подросшая на кальвадосе кошка. Страшненько стало и серенько, как под дождем: представить себе бомжей да клонированных бодрячков, Андрей Андреичей. Одних. На одной шестой. Придет час, протрубит труба, и эти эскадроны восстанут из праха, соберутся в массы и ринутся в бой.
А как же он сам? Он ведь тоже считал себя готовым к свободе…
– Андрей Андреевич, а мне-то вы зачем все это? Я ведь тоже в каком-то смысле… А версия ваша – ее же ни за какие деньги. Это же иглу Кощея Ивану-дураку доверили? – уже в дверях спросил Игорь. Щетинка его изрядно чесалась, и он то и дело потирал подбородок ладонью.
– А ты почти свой, – широко, щедро ответил Миронов. – И польза практическая немалая. В наше время побеждает тот, кто точнее оперирует информацией. Тяга твоя мне известна – уединиться и писать. Перо, значит, к бумаге. Понятная тяга развитого человека, далекого от физического труда и от реалий. Так сказать, от нужд. Только теперь ей воли не давай, поезжай к немке, чтобы сигнал туда, туда поскорее. В печатном и звуковом оформлении. Про гуманитарку, про «Хьюман». Мосты, связи, версии. Маша пусть накрутит. У нее ум иудейский, сообразительный. Тут главное пыли нагнать. Вот за этой пылью мы пока и прикроемся. И двух зайцев разом. Ну, ты меня понял.
– А Картье? Ему тогда что? Как поймут, что тут догадались, – так и концы в воду.
– С Картье все сложится как надо. Это ведь конечная цель операции. Он же пока вообще ничем не прикрыт…
Миронов крякнул недовольно, как рассерженный гусь, прервал речь. Балашов будто вынуждал его к чему-то неприятному. Наконец решился:
– Картье – его дело по-любому тухлое. Как говорится, висяк его дело. Ты мне честно скажи: ты или швейцарец? С точки зрения победы мирового гуманизма, вы, безусловно, равноправные, но только есть, как говорится, нюанс. Я так думал и думаю. По принципу сфер: спасай, что ближе. А иначе ты бы со мной не имел никакой возможности вести эти приятные беседы в полуденный час. Вот ты пока жив, а он – он мертв уже. С вероятностью семьдесят процентов, я тебе точно говорю, он уже отработанный биологический материал. Все, теперь действуй. Детство, отрочество и юность закончились. Теперь твои университеты. А их чтоб закончить и не быть отчисленным, избавляйся от интеллигентской мерехлюндии.
Балашов посмотрел в глаза Миронову и сразу потупил взгляд. Ноябрьская вода, серая вода со льдом. Чуждое, хотя знакомое подобие. И выбор: либо уйди, Балашов, в сторону, и уйди подальше да насовсем, и прощай, Картье, либо… Либо принимай путь в такой фрактал-лабиринт ради надежды на чье-то спасение… Он покинул жилище Миронова с чувством, далеким от того, с которым пришел туда. Налево пойдешь…
Балашов трясся в метро, скользил ищущим взглядом по лицам мокрых осенних москвичей, просыпавшихся бурым горохом из прохудившегося кармана субботы, и не находил ни в них, ни в себе ответа. «Видимо, и я со стороны такой же бурый». Доехав до «Площади Революции», он понял, что просто не может вернуться домой. В одиночку не ответить, куда двигаться. Никогда ему не приходилось делать выбор между чьей-то жизнью и чьей-то смертью. Даже на бумаге. Неужели только так учат в университете жизни? Логинов бы ответил? Пожалуй, Игорь даже знал, как бы ответил Володя Логинов. Вот от этой ясности он и не пойдет советоваться и даже делиться с ним. Не такая ему нужна ясность. Не ясность воина, а ясность пророка, поэта. Или хотя бы мудреца. К другу Фиме рвануть? В мастерскую? Фима идеалист и из безнадежных. С Фимой в данном случае бесполезно. Лучше уж с Кречинским. Но с Кречинским нельзя, у Бобы язык длинный, как у овчарки. Балашов, вместо дороги домой, выбрал путь к Маше. Он решил так – если застанет ее, то расскажет и не будет говорить Уте. Вероятно, правда, вместо Маши он встретит немку – ну что же, такова судьба. Решка, выпавшая Картье. Ну, а будут они втроем… тогда – тогда ничего не скажет. Будет ждать. В себе разбираться за чаем.
Дома у Маши никого не было, но Игорь решил ждать до конца. Хоть до завтра, хоть до понедельника. Он принялся ходить вокруг двора и ходил долго, пока не почувствовал, что изрядно промок. Тогда он зашел в подъезд и присел воробышком на подоконнике. Жильцы Балашова не беспокоили.
