Соколяк, позвонивший Логинову и представившийся Ревазом, ни у какого Мавзолея встречаться с Володей не собирался. Куда больше места встречи его интересовало ее время, но самым любопытным был вопрос о том, кому же примется звонить среди ночи «журналист»? Но на этот вопрос ответ можно получить только завтра. И за все плати… Такие бабки гребут, а в выходные, как все, отдыхать любят. Дармоеды. А что до встречи…
Примерно в девять утра Володя Логинов покинул свою квартиру. На голове его красовалась широкополая шляпа, а плотно застегнутый плащ казалось, был ему узковат. Под плащом скрывался легкий итальянский бронежилет, который он даже не купил, а выменял на несколько зеленых бумажек из пачки Картье на барахолке в Назрани. «Размер не ходовой. Кто его купит», – с печалью объяснил свою уступчивость продавец, отдавая Логинову товар.
Логинов был сосредоточен. Он спускался не спеша, не перешагивая ступенек, преодолевал их по одной, считал свой пульс. Он не видел, да и не мог видеть мужчину, расположившегося в пролете следующего этажа уже с раннего утра. У самого выхода из подъезда Логинов столкнулся с девушкой. Она как раз появилась с улицы и старалась справиться с детской коляской. Не приспособлены наши дома для детских колясок! Логинов, всегда готовый к помощи ближнему, в этот раз обошел было попавшую в затруднительное положение молодую мать, но та окликнула его:
– Мужчина, помогите, пожалуйста. Мне бы только до лифта. Там скобки есть по бокам. – Девушка приподняла голову и посмотрела на Логинова влажными голубыми глазами. Естественно, голубыми и влажными.
– Понедельник – день тяжелый, – подмигнул ей Логинов, нагнулся, обхватил коляску, но поднять ее не смог – в нос ударил богатый сладостью запах, его качнуло. Чтобы не упасть на младенца, он отпрянул в сторону, ударился о стену, но коляску успел все же мягко опустить, на скрипнувший под резиной пол.
Через пять минут бессознательное тело уже везли на съемную фатеру нукеры Юрия Соколяка.
Балашова клонило в сон, но Маша тормошила его до тех пор, пока Морфей не разомкнул наконец своих стальных объятий и не подался искать счастья в другие жилища, то ли недовольно, то ли, наоборот, поощрительно бормоча под нос слова об упорстве некоторых женщин, которым из века в век не надоедает будить хмельных от вина и крови мужей. Сон ушел, казалось, навсегда, и в образовавшейся тихой лагуне времени некуда уже было деться от мыслей о собственной жизни, пока все же куда больше похожей на существование, нежели на бытие. Глядя то на подругу, то в высокий ночной потолок, он подводил баланс. А может быть, уже и итог?
К его несомненным достижениям относилось лишь отсутствие видимых недостатков. Не предавал, редко врал, не делал подлостей ближним. Писал честно – тут уж, как ни старался, иначе не получалось. И в миру – чревоугодию предавался умеренно, а прелюбодействовать вроде и не приходилось. Что еще? Дерево посадил. Даже два. В пятом, что ли, классе… Да, почитал родителей. Не по-старозаветному, конечно, но хотя бы так, по-европейски. Все не так плохо, европейский стандарт плюс российская тяга к метафизическому смыслу жизни.
И вот, положим, он так умрет! Тоска-а-а… Тос-ка.
То не человек пожил, то записная книжка закрылась. Телефоны, встречи, женщины, пара записок на отрывных листах, пара мыслей.
Балашову среди ночи страстно захотелось взять и вырасти, увеличиться от пигмея до Человека. От тесноты собственной оболочки и от бесплотности усилия стало ломить в затылке и в висках.
– Ты что встрепенулся? А, спутник мой и века? – не открывая глаз, спросила Маша. – Ты полежи тихонько, я сейчас отдохну минутку и тебя успокою…
Балашов затаился, чтобы только не пробудить Машу. Он принялся выпрашивать у неба возможность хоть еще немного побыть с самим собой. Маша могла вот-вот нарушить рождающееся понимание необходимого Игорю механизма – механизма роста из самого себя. Предстояло сделать. Что-то сделать. Нельзя расти, развиваться в мыслях. Молоток, гвоздь. По шляпку вогнать. Только не лежать. «Поступок или цепь поступков, закрепляющих новое состояние сознания и бытия», – сложилась мироновским голосом цепочка. Материя фиксирует сознание, закрепляет состояние бытия. Иначе – шаг на месте. Записная книжка.
Балашов тихо, как можно тише выбрался из постели.
– Ты куда? – бдительно спросила Маша.
