Маша, напротив, пребывала в волнении. Чем лучше дело складывалось со сценарием и прочей рабочей суетой, тем унылее представлялась ей ее личная жизнь. «Лет-то сколько, о-го-го», – вроде бы в шутку обратилась она сама к себе, как-то поутру проснувшись в одиночестве – наверное, в воскресенье это и было. Проснулась, огляделась по сторонам да и решила про себя что-то важное. Так бывает у сильных и самостоятельных людей, а особенно у женщин: радовалась, радовалась свободе, а вдруг, как в колодец заглянешь – обрушится одиночество и нету силы более просыпаться одной. И тогда уходит из легких воздух, и его место заполняет тяжесть, что не дает подняться и, как прежде, лететь к любовнику. Это – другое, это не гордость, с этим шутить не следует. Это – женское счастье. Хрупкое и далекое, что та же игла Кощея.
А Балашов пропал. Собака. Он должен был почувствовать, позвонить. Потому что иначе – иначе не выдержать ей пустоты, иначе бросит она его, глупо и зло, и, на посторонний глаз, беспричинно – и сорвется в полет. До следующего временного пристанища, пахнущего следующим мужчиной.
Маша чувствовала, что вот-вот с ней случится «это». Нехорошее, никчемное и необходимое, как исход. «Любовь – постоянная иллюзия, секс – дискретная реальность», – раньше она любила говорить чересчур настойчивым приятелям, но теперь воспоминание о собственной дерзости отозвалось тупой ноющей толпой. Чтобы совладать с собой, уберечься от глупостей, она решила дать Балашову последний шанс. Не дозвонившись до Игоря, поговорила с трезвым и холодным, как водка, Логиновым, затем с Мироновым, смешно перепрыгивающим со слова на слово. Узнав, что Балашов не заночевал абы где, у Гали или у мамы, а честно исполнил интернациональный долг до последней капли молдавского бродила, она подумала, и, несмотря на разливающийся по телу свинец, решила обождать до вечера: «Если приедет, если почувствует – его счастье. А нет – значит, судьба. Значит, понесет во все тяжкие. Орел или решка». Чтобы убить время, она отправилась по магазинам с самого утра, чтобы сова Ута не увязалась за ней.
Маша увидела Балашова, уже когда собиралась открывать дверь. Ключ запал в карман сумки, она нырнула за ним бесстрашно в черную глубину, но глаз выхватил в уголке, на периферии зрения знакомый вопросительный знак немой фигуры. «Тощий, а свой», – с удивлением поймала себя на встрепенувшемся чувстве успокоения. Чувстве, похожем на материнское. И еще ей очень захотелось, чтобы он ее заметил и призвал первый. И чтобы Уты дома не было. И чтобы… Но Игорь уткнулся глазом в стекло и не видел ничего вокруг. Казалось, что он замерз совсем и уже никогда не сможет обернуться. Она упрекнула себя в дурацком «девчачестве» и окликнула его:
– Ну что, часовой любви, заснул на посту?
Услышав Машин голос, Игорь даже не понял сразу, обрадовался он или расстроился. За те пару часов, что он провел на своей жердочке, он передумал разное, но к окончательным выводам не пришел. С одной стороны, по логике «приобщенности» все и должно было сложиться для него вот так, всерьез. Ведь было у него предчувствие. С другой стороны, все-таки не верилось, что это «всерьез» накроет и его. Логинова, Шарифа, Василия Брониславовича этого – с ними такое было понятно. То на их лицах написано: они на эту судьбу-войну были, как бусы на нитку нанизаны. Не говоря уж о Миронове. Но его? Не верилось. Как мог сохраниться в нем такой инфантилизм? Вокруг-то, пусть не с 70-х, так с 90-х, одна война… И потом Картье. Он же его видел, в глаза ему смотрел, руку жал. И Мария…
По сути, беспокоили две вещи. Решительная неготовность жертвовать собой. Не жизнью, нет. Не то… Он знал про себя, что не выдаст, не продаст, если что… Мучительно хотелось передать Уте. Не от страха, а от интереса к судьбе. Того интереса, что определял его путь. Вот это он понял теперь, и это тревожило Балашова – все-таки страх. Страх изменить себя. Но было и другое, и даже противоположное. Как грузик-разновес на заляпанной чашке весов.
Он ощутил зависимость. Зависимость своего пути. Не от Ингуша, не от упрямых головорезов Назари – это были лишь солдаты судьбы. Зависимость от них казалось неполной, и, более того, обратимой. В отличие от связи, возникшей у него с Мироновым. «Мы да бомжи». Андрей Андреич был свободен – это влекло Балашова, но своей свободой он будто стал объедать Игореву свободу. Будто места им не стало хватать на двоих. «Свобода – возможность действовать по собственному выбору. А остальное интеллигентство, Игорь. Такие мудрые слова в воинском уставе написаны», – очерчивал словами круг вокруг него мнимый Миронов.
Тут и появилась Маша. На нее-то, бедную, другого ждущую, для иного готовую, и опрокинул Игорь вопросительную душу.
«Ты инопланетянин, Балашов», – поджала губки она, слушая и слушая его слова о выборе. Наконец не сдержалась.
