– Туда, – намекнул Балашов и улизнул в кухню. Там он, как был, босиком, голый, сел за стол и принялся писать. Он писал сценарий и одновременно обращался к Уте – ни слова о Картье, ни слова о «Сенчури», а только о террористах. Он вспомнил все, что слышал о легализации паспортов, о путях, ведущих боевиков с Востока в Европу, он забивал гвоздь по шляпку, методом Андрея Андреича, сбивал эту реальность из мироновских гипотез, Машиных рассказов, своих фантазий. «Мысль, изреченная сегодня, неминуемо становится материей завтра. Мир рождается в голове, и голова прорастает из вчерашнего в завтрашнее». Балашов в возбуждении торопился, совершая свой собственный маленький подвиг: он с радостью подставлял себя воинам Назари, но ни словом не выдал Картье! Он был счастлив, горд своим выбором, своим освобождением от Миронова и одновременным исполнением его воли. Если ему удастся убедить Уту, шум будет обеспечен, а, значит, в ответ последует движение в стане противника.
Когда Маша призвала его к себе, он вместо своего тела принес ей записи. И убедил прочесть, проявил настойчивость и даже упрямство.
– Ты сошел с ума, – пожурила Игоря Маша. – В каком сне ты увидел этот кошмар?
Правила Андрея Андреича не убедили ее вовсе.
– Балашочек, Игоречек, да ты же лох! Еще больший, чем я думала. Почему? О-объясняю. Только не дуйся сразу. Хотя бы потому, что из тех же правил следует их субъективность: то, что прямой путь для твоего «чеченца», для тебя самый что ни на есть окольный. Это же дважды два. Да потому что ты – следующее звено. Ну хорошо, объясняю дальше: а вдруг Картье, Логинов, афганец этот новый, в которого я не верю, – вдруг это все твой Миронов и создает? Да для дезы, дурачок ты, для тебя, для меня, для Уты. Для того же Володьки, которому дойчмарки нужны. Для немцев. А что? То, что для Миронова факт, для тебя лишь опосредованная им информация. Понимаешь теперь? Ну что ты бычишься, ты пойми – твоя свобода не должна зависеть от его свободы, а ты все в его бассейне барахтаешься, отбиваешься. Ты тогда лучше уж ко мне иди. Правда. Иди.
Но Игорь упорствовал. Он все равно желал встретиться с Утой.
– Да хорош твой сценарий. Хорош. И эту штучку про чиновника из МИДа мы подробненько распишем. Только Уте для передачи факты нужны. Хоть жареные, хоть какие, но факты. Это ж тебе не НТВ! Вот скажи своему «чеченцу» – пусть даст факт, хоть по Ингушетии, хоть по МИДу, и тогда я сама вот прямо сейчас поднимусь и побегу за подругой моей любимой. Да, прямо сейчас, среди ночи, и прямо так. Нагая. А что, для фильма нашего красивый выйдет кадр…
«Красивый кадр», – согласился Игорь. Тут ему и позвонил Логинов.
Несмотря на уговоры Балашова, Володя решил Миронову до встречи с мифическим этим Ревазом не звонить. Ни Миронову, ни Кошкину.
– Выкуп им нужен. Обычный заход, ищут доступного посредника. Самим-то на Запад выйти – мышца слаба. Так что я тебя уведомляю, а дальше пока не передавай транзитом. Обождем, что скажет мне этот клоун, который даже на свое имя условного рефлекса пока не выработал. – Логинов держался молодцом.
– Он сказал, где Мария, что с ней?
– Нет. По трубке – ни слова. Видно, все они Дашковой обчитались, профессиональной грамоте обучены.
– Я буду в десять.
– Будешь?
– Буду.
– Ну, знатно, – Логинов не возражал, – только ты не иди к «Кунсткамере», а ходи себе у ГУМа. Наблюдай, только не вмешивайся. Что бы ни случилось.
– Что за кунсткамера? – не понял Балашов, но Логинов не стал объяснять.
– Ты будь это, осторожен…
– Ладно, буду. Я всегда буду. Но если что – тогда уж к твоим подпольщикам. Тогда деться некуда.
Игорь хотел рассказать Логинову о последнем разговоре с Мироновым, о новом объяснении истории с Картье, но не стал. Вспомнил Машину иронию, испугался разрушить ту уверенную силу, что звучала в голосе приятеля. Наконец его самого тянуло на Красную площадь, вбить этот второй и главный, вовремя подвернувшийся гвоздь.
Маше он ничего по сути не сказал, только обмолвился, что у Логинова от одиночества бессонница и что должен поутру помочь ему в одном важном деле. Несмотря на ее недовольное ворчанье, уже в девять часов Игорь выскочил из дома. Настроение было ладное, гулкое, как крепко натянутая гитарная струна. Душа так и гудела от вибрации пульса.
Он ходил сперва у ГУМа, потом, как куранты пробили десять часов, отделился от его каменного рельефа и пошел к Мавзолею и так слонялся по брусчатке три смертельно долгих часа, так что к нему привыкли уже даже местные площадные попрошайки. Он брел к телефону-автомату, набирал номер Логинова, долго ждал и вновь возвращался на пост. Лишь около часа он окончательно понял, что Володя не придет, и позвонил Миронову на мобильный. Чувство легкой свободы испарилось, как эфир, оставив на память пятачок холода на открытой ладони души.
