– Что значит «скорбят»? Я не понимаю. Не чувствую вашей разницы. Если он скорбит, почему молчит о Марии? – Ута внимательно глядела на «подружку», с волнением ожидая ответа, которого Игорь не знал. Или не хотел ей говорить.
Ута боялась, что Логинов, вот так, отмолчавшись, умчится к итальянке. Не от любви, нет. От сочувствия, томящего выжженное нутро. Так ей сказала Маша. И об этом, наверное, ей не желал говорить Балашов. Ута страдала. Нет, не благодарности она ждала от Логинова, но признания ее важности в его судьбе. Как России никуда без немок, так и ему… Признание важности – важнее слов любви.
Вдобавок ко всему Уту начали мучить вечерние страхи.
С наступлением сумерек ей казалось временами, что за ней идут следом тени, что разговоры ее прослушивают и что ее вот-вот постигнет за ее репортажи судьба Картье. Но в конце ноября Ута получила неожиданное, сумасшедшее предложение от Роберта Беара: из рядовой волонтерши ее, минуя промежуточные ступени, разом обещали перевести в редакторы. С сопутствующим изменением жалованья и работой в головном Кельнском бюро. «Подавайте на конкурс, моя дорогая, уж дальнейшее – мое дело. Ваша чеченская хватка очень, очень впечатлила, – сказал Роберт ласково, но настойчиво, как умел, – только не тяните. С января нужно заступать. Вы у нас стали звезда эфира. Пионерка. Такую пену подняли – теперь у нас все за наших гуманитариев принялись. А вы теперь за Прибалтику возьметесь». Ута возликовала. Только услышав эти слова, она ощутила, в какой же мере надоела ей Россия. Как артрит, как падагра, как болезнь… Вдруг осчастливленная, немка внутренне принялась за сборы, хоть и странно ей было осознавать, что ее Москва, ее десять лет альтернативной, бунтарской молодости, ее противостояние бюргерству отцовского дома, были не свободой, а путем. Путем к свободе и путем домой. А Балашов был ох как прав, ох как прав, в одной из их задушевных и содержательных бесед так и сказав: «Россия – это не страна, а состояние. Это не воля, а путь к ней. И даже не путь, а закон самоподобия этого пути, никогда не достигающего конечной цели». Теперь она могла бы дополнить его, теперь она знает, чем свобода отлична от воли. Объединенной волей отдельных песчинок целого. Да! Осознанное, пережившее волю бюргерство. Работа.
Но делиться этой своей находкой она не стала – и без того ей было жаль остающихся здесь. Машу, хоть с ней все будет, как она говорит, тип-топ. Балашова. Если бы она могла взять его с собой. Как подружку…
Что же до Логинова, то его немка твердо вознамерилась увезти, правда, ему самому сообщить об этом она долго не решалась. А то как запустит в нее стариковским своим костылем!
– Не поедет, – скептически смотрела на эту идею Маша, – а то и хуже. Раскачаешь, расшатаешь, а он к итальянке. Да ты брось это. Мужчина – это не предмет любви, это период в жизни. Уезжая – уезжай. Я тебе как настоящая немка настоящей русской советую.
Но Ута все же собралась с силами и пригласила Логинова на разговор. Тот из дома выходил редко, неохотно, но отказать настойчивому приглашению не мог. Несмотря на все раздражение, накопившееся в нем по отношению к окружающей действительности в целом и к немке в частности, головой-то он понимал и помнил ее самоотверженную заботу в те физически тяжелые дни. А что самая тяжесть теперь навалилась – так кто же из них, прагматиков, такое поймет? Месяц назад он бы и сам не понял! Это для Балашова материя.
Встретились на Петровке. Японская кухня располагала к точности формулировок и к умной, трезвой доверительности. Произнести слово – что рисинку палочками куайцзы вытянуть… И задался разговор удачно, Логинов ожил, осознавая необходимость кулинарной инициативы.
– Так, никакого пива вначале. Девушка, вы нам саке горячего. В двух кувшинчиках, и по печеному осьминогу. Для начала. А пива – вот вернешься когда-нибудь в родные края, там с пива будешь и начинать, и заканчивать.
«Что ж, все само собой выходит», – отметила девушка и решила больше не тянуть.
– Владимир, а ты очень привязан к своей родине?
– У меня нет родины. Настоящая родина – это детство. А я в Монголии родился, в стране желтого цвета. Да и слово это, родина, – неправильное. Его бы отменить, как потерявшее смысл. Вот у вас ведь с войны «фатерлянда» как огня адского боятся?
– Володя, ты хотел бы, ты мог бы уехать отсюда? Теоретически?
