– В теории? В теории я бы отовсюду мог уехать. А из России – тем более. Я в здешнем позорном возвращении на круги своя участвовать не желаю. У вас деньги тянем, кредиты, а потом вам же нож в спину всадим. Я их теперь заново чувствую, наших реваншистов. Ничего с ними у нас не делается. Труба протрубит, и они в строй. А я бдительность потерял. Уже. Вот Картье извели. – От саке Логинова мгновенно повело, как будто прорвало плотину, возведенную было неимоверными усилиями духа, за счет последнего ресурса. Гайст не препятствовала, слушала, ждала от размякшего в трагической взрослости мужчины главного слова. – Моя вина, Ута. Никудышный из меня хранитель. Тела. Забыл я, что им все равно. Вот так и с тобой будет. Ты у них на поводу, а они кинут тебя к Христову дню. Потому что у них – интересы. Они ведь свободные. От привязанностей. Кинут, но потом посочувствуют. Это они могут. Скажут, надо ж, какая хрупкая, мля! А говорили – западная штучка. Мэйд ин Джермани, а! Полиглоты… А ты им всегда чужая. Интересы! Вот она, беда. Она в мозгах. От этого хода мыслей всему миру и выйдет гибель. Как Картье.
– А тебе? Тоже? Тоже чужая?
– Мне? А кто я? – Логинов говорил глубоко, громко, и беспечные посетители «Якитории» начали оборачиваться. – Я за Картье не уследил. А он опытный был, не тебе чета. Ты вот у них интервью берешь, вещаешь, что концы в воду… Вещунья… А я тебе говорю, знают они. Все знают. Это они пакт заключили. О ненападении. Молотов с Риббентропом!
– И все-таки… А тебе? Тоже чужая?
Володя вдруг осознал полноту вопроса. Он растерялся и замолчал. С удивлением он вспомнил, что в мире есть женщины и мужчины.
– Я уезжаю, Володя. Меня приглашают на большую работу. Я хочу, чтобы ты поехал со мной.
Ута подобралась, говоря эти слова, отставила саке в сторону.
– Что с Марией? – вместо ответа спросил Логинов.
– Мария в порядке. In Ordnung. Ее не кололи «штофом», как тебя.
Логинов посмотрел на немку долгим сосредоточенным взглядом. А ведь верно, была жизнь. Была любовь. Может быть, она хочет с ним жить? С ним? С тем, что от него осталось? И ради чего? Так и спросил.
– Ты будешь еще этот шнапс из риса?
– Буду. И ты пей. Пока мы не воюем за Сахалин.
– Хорошо. Я поняла свободу. Здесь у вас воля. А свободы нет.
– Нет. И у вас нет. Так ради чего?
– Я не про нас. Я про нас с тобой. Тебе не вернуть Картье. Тебе бы себя вернуть.
– Ты хочешь спасать меня? Так ради чего? Сказка про белого бычка.
– Дурень ты. Умный дурак. На этот вопрос давно дан ответ. Две тысячи лет назад.
– Хочешь вывести меня из этого потопа? На ковчеге Ноевом? Увы, масштаб не тот. Мы и так выплывем. Может быть. Но не как Ной. Мы как жухлые листья по луже проплывем. Ты Балашова возьми. А то загубят его ветераны. А он чистый. Пока.
– Ты, Володя, жестокий стал, – не выдержала, обозлилась Ута. – Если бы не Балашов, не его ветераны, ты не выжил бы. Ни ты, ни Мария.
– Ага. Жестокий. Как японец. Как самурай. – Логинов захохотал нервически. – Так ты их и возьми. Их, героев. Всех героев, бравших Кавказ и Крым. И писателя. Его стоит спасать. Забери их всех. А я здесь останусь один… Я не хочу больше саке. Давай, душевная моя Ута Гайст, выпьем нормальной водки. Очистимся «Кристаллом», как учил нас обрубок Афгана! На прощание.
– Хорошо, выпьем водки. Потом. А я тебе сейчас только одно скажу. Я когда у Юнге о швейцарце бедном расспрашивала, он меня одернул, чтобы, как вы тут выражаетесь, «на жалость его не разводила». И объяснил – Картье для себя работал. Не для денег, не для жалости. Сухо, для себя. В свою меру жил. Вот я и поняла, что я тоже для себя. Не тебя спасать. Ты мне нужен, Володя. Там. Мне свою свободу иначе не выкупить. Это честный разговор. Или хотя бы откровенный. Если вы все слова важные так бережете, как патроны в бою, отделяете, будто они у вас все последние. Теперь пьем водку. Ты думай. Подумай и скажи мне. Я все равно уеду. Решай.
– Кем я тебе там буду? Старый, пустой? – даже жалобно вымолвил в ответ оторопевший Логинов. Как же одиноко он жил долгие годы! Он почувствовал, что боится Уты. Хоть бы Балашов был рядом.
Немка уловила растерянность и растерялась сама. Володя казался ей таким сильным, таким опытным. Ее даже неприятно кольнуло. Это ведь пристрастие русских женщин – возиться с мужиками, как с убогими или с беспомощными детьми. Русские женщины – как проигравшие солдаты Балашова. Какие они, такие и их мужчины. Недаром Балашов говорит: Россия – женщина. Но именно такая женщина. А немки – они победительницы. Она не хотела быть русской. Еще она поняла, что ничего не знает о том, как он жил раньше.
– Володя, у тебя были женщины? Близко? То есть другое. Не близко. Долго?
Логинов не ответил.
– Нет, не будем. Не будем пить водку. Совокупимся ячменным японским пивом, Ута Гайст. Знаешь слова такие? Биологические.
