– Ну, Яков, давай. Ты теперь за главного, ты у нас всегда начинаешь.
Поднялся Семонов. Стекло в его руке горело прямой церковной свечей.
– За погибших товарищей. За командира нашего Григория Ивановича Барсова. За него и за других! Помолчим и выпьем.
Яков отдавал слова неспешно, придавая паузами значимость и окрашивая гласные северным выговором.
– Да, за командира. Хотя… – подал обиженный голос Альберт, но его перебил Миронов:
– Ты это, погоди, а то опять ляпнешь что-нибудь, как всегда… Все, пьем.
Потом зазвенели вилками, разрушая искусное убранство стола.
Юля с Васей сидели напротив Балашова. Женщина накладывала ему в тарелку салатиков, грибков, форшмака. Вася усердно заботился о рюмке. Он быстро захмелел сам и кричал на весь стол:
– Мне нравится этот парень! Я знаю, ты никакой не писатель. Знаю, кто ты. Чеченский боевик. Но я тебя полюбил, ты – настоящий. А приятель твой – он какой-то не такой. Крученый он, хоть и в Афгане был. А что с того, что был? Разные там были. Пришли одни, ушли – другие. А ты – настоящий. Бухну́ть по-мужски можешь, молодец. Какой ты писатель… Хм. Только ты моим ребятам там не попадайся. Не попадайся, брат, они тебя на шашлык замаринуют.
Кошкин ел обильно и шумел за двоих, распространяя волны бодрости на все общество. Из «своих» он был здесь самым молодым. Старики больше молчали. Были у них свои, Игорю неведомые, крючочки да тонкости в отношениях.
– А я их всех люблю. Всех их штопала, всех их, как облупленных знаю. А предпочти одного – и все, конец дружбе. Головы-то они холодные, умненькие они у меня все, да кровь-то и у них красная. Столько мужиков, и я одна, девушка-припевушка. Вот до сих пор. Одна. – Делилась с Игорем медсестра Юля. Она рассказывала о своей жизни со смехом, но ее хохоток уже не мог обмануть Балашова.
– Так, теперь за женщин. За прекрасных дам. Которых у нас всех краше и милее… – поднялся Василий.
– Э-э, все стоя. Рад, что и тебя, Василий, теперь тоже мысли верные порой посещают, – поддержал Миронов. Все поднялись. Кроме Семонова, всем шли строгие костюмы. Редко на ком блестели ордена. Балашов отметил, что все, кроме Брониславовича, были невелики ростом и словно подобраны по одному типажу, как лисички или маслята.
– Да, северный генотип, – объяснил Миронов. – Мы лыжники. Чухонь. Советский Союз был большой, а наша группа такая маленькая. Люди подбирались с особой тщательностью. Другие бы не выжили.
– Соль земли… – добавил кто-то.
Слова «Советский Союз» были услышаны в общем шуме.
– Правильно. Выпьем за тех, кто честно отслужил государству.
– За то, что в наших рядах не водилось предателей. Ни одного.
– За то, чтобы все не зря, – раздались громкие тосты.
– Нет, давайте извинимся перед другом нашим, перед нашим афганским боевым товарищем, перед его соратниками-афганцами извинимся! За Россию извинимся, за ту хевру, что предала. И их, и нас, – Миронов обратился к Гулябу.
– И себя! Правильно, Андрей, – поддержал Семонов.
– Пусть Саит скажет!
– Я скажу, – согласился министр. – У меня ведь сегодня день рождения. И я приехал к вам. Вы – друзья. Вы пришли помогать моему народу. Много сейчас всякой неправды, я телевизор у вас смотреть не могу, газеты не могу читать. Бедный народ наш, помогли тогда, страна ваша, мы верили. А вы ушли – и вот у нас одна беда осталась. Мы знаем, вы для нас все сделали. Не надо извиняться… Выпьем.
После этого старики повеселели. Пошли рассказы, прибаутки, общие тосты закончились. Ждали горячего, чтобы, справившись с ним, с чистой совестью отправляться к «Альфе», на Арбат. О голоде не было и речи…
Уже собирались на Арбат, когда в «Огонек» зашел крупный мужик с чахлым букетиком красных гвоздик.
– Дорогие мои старики! – нараспев зарыдал он. – Я тоже там был! От души, от души поздравляю я вас. С этой датой. Доброго вам, дорогие мои. Дорогие мои старики.
– Да уж спасибо, внук полка, – отозвался Миронов. – Только цветы не нам, цветы даме. Мужчинам гвоздики при жизни не полагаются.
– Верно, верно. Сейчас, сейчас, – засуетился гость. Он поднес букет Юле, обойдя по большой дуге Кошкина, и заторопился к выходу. Но, перед тем как уйти, сказал:
– От генерала Ютова вам поздравления от сердца. Не забывает он вашего героического подвига.
– Спасибо. Помню Ютова. Хороший военный, грамотный, – крикнул кто-то из ветеранов. Его поддержали.
– Кошкин, ходят слухи, что ты у нас вскорости наверх всплываешь. Заложников взводами освобождаешь. Тебя у нас теперь любят?
– Говорили, Ютов тебе помогал?
– Да нет, ходят слухи, что военной разведке ты дорогу перебежал…
Старики были информированными. Кошкин, казавшийся Балашову уже совсем «теплым», подмигнул из-под нависших бровей:
– Вот, не забывает. Не зря мне сапоги до ушей натянули на день чекиста.
– А ты что думал, ордена запросто так на груди звякают? – справился Миронов.
– Да ведь перекроет нам кислород этот орденоносец ингушский! Что мне тогда мои планки? Он здесь как в своей Назрани себя чувствует. И сверху, и снизу подползает! Тут из наших-то не все в курсе, где мы поминаем. А этот сюда притащился. Ведь не к «Альфе» прикатил этот цветонос, а прямиком сюда.
