– А ты не кричи. Здесь хоть из своих свои, а всем тоже знать необязательно. Саита напугаешь, во как смотрит внимательно. Яков сказал, он только от Масуда вернулся, а после Нового года снова к нему. Там пошло дело, так что притихни. А сквитаться мы с ними сквитаемся. Нос в нос сойдемся еще. Такова объективная сторона, Василий. Это только пока ни они не готовы, ни мы. Когда он тебя задвинуть соберется, гвоздик заранее слать не будет.
Как Игорь оказался дома, он не помнил. Но помнил, что сперва умудрился добраться до жилища «чеченца» на метро. Там он рассказывал что-то Насте и, кажется, даже приглашал ее на белый танец, а потом вызвался провожать домой. Зато следующие до Нового года дни Игорь общался со знакомыми преимущественно по телефону и недолго – сил никак не удавалось подкопить – где-то явственно образовалась прореха. Как определила ситуацию навестившая его сердобольная Маша: «Ну как, отметился в гнезде чекистов? Вот теперь страдай совестью». Недобрые слова, которыми его на прощание угостил хмельной Василий Кошкин, всплыли в памяти гораздо позже.
Широкогрудый спецназовец хлопнул Игоря по плечу и сказал:
– Ты хороший парень, писатель, и пить навострился, и Андреич тебя пригрел. Он творчество ценит. У него в маневре широта. Только шутил я, ты не боевик. Логинов – боевик. Их понимаю, а тебя понять не могу. В чем твой мотив? Твоя-то движущая сила? Вера твоя во что? Без самодвижной силы ты былинка. Подует куда, туда лети. Опасно тебе с нами. Обиды не держи, я ведь о тебе и пекусь.
Вспомнившись, эта оценка-предостережение уже не оставляла Балашова в покое.
Виктор Лонгин не стал падать на землю, когда кручёный, как кишка, свист прорезал горячий полуденный воздух. Пол тряхануло знатно, но он удержался на ногах. В нос ударил острый вкус пыли. Майор Мальзун, стряхивая белую пыль сперва с усов, а уж потом с колена, витиевато выругался по адресу чурок. Лонгин сморщился в брезгливой гримасе. Его раздражал грубый артиллерист. Раздражал и презрительным отношением к врагам-моджахедам, и оскорблениями, сыпавшимися из его уст в адрес союзников, и гордостью за его исконно русское происхождение, часто смешанное с упоминаниями о какой-то мальтийской рыцарской крови. «Оттуда и фамилию взял», – надувал щёки майор.
Лонгин всячески избегал встреч с Мальзуном, но судьба, словно издеваясь над ним, то и дело сводила его с майором на большой вилле, которую занимали советские военные специалисты в Кабуле. И по утрам, и вечерами, а то и к полднику, во время миномётных упражнений душманов. Упражнения стали в последние недели едва ли не ежедневными. Духи приладились обстреливать виллу примерно в одно время. Они выпускали две-три мины и растворялись в звенящем серном воздухе. Царандой и солдаты Народной армии, охранявшие резиденцию, только разводили руками, КАМ сбился с ног, проводя облавы в поисках наглецов. А мины продолжали шлёпаться на большом дворе. В само здание духи попали лишь однажды, контузив капитана-танкиста, который на следующий день должен был выезжать в провинцию Балх, инструктировать бойцов расположенной там афганской танковой дивизии.
Глядя на усы Мальзуна, Лонгин подумал, что лучше бы контузило не едва прибывшего в Кабул капитана, а майора. На войне, а Лонгин знал это по книгам и рассказам отца и дяди, такие мысли были делом обычным, стесняться их не следовало. Особенно на такой странной войне. Но ему стало неловко. Он одобрительно похлопал майора по плечу крепкой ладонью.
– А-а, гниды. Чурки, – по-своему переложил этот ободряющий жест тот, – даже попасть не могут толком. Если с ними мягко, так всё изгадят. И пить не могут. Если б не наши «деды», так от сортиров до полигона всё заблюют.
Майор хотел ещё что-то сказать, но удержался. Впрочем, Лонгин догадался, что у того на уме. Иосифа Виссарионовича Сталина на душманов этих не хватает. И на всю хевру, что их кормит. Все это Лонгин уже не раз слышал и тут, и в Термезе, откуда отправлялся сюда, и даже в Москве, вперемешку с красивыми словами об интернациональной помощи трудящимся братского Афганистана. Помочь поначалу хотелось, только чем дольше он находился тут, на месте, тем в большей мере овладевало им раздражение и укреплялось сомнение, а нужен ли он тут?
Третья мина прервала его мысли. Он схватился рукой за стену, ободрал ноготь и сам чертыхнулся с досады. Такие мелкие неприятности: занозы, заусеница, сорванные ногти, здесь досаждали немало. Кабул – не Москва.
– Расщедрились сегодня, – обрадовался чему-то своему майор, – империалисты им, видишь, новые «полдники» завезли. Духи наглеют, а союзники наши чурецкие воздух лапают. И будут лапать, пока нас на воздух всякая тля пытается пустить. А ты, академик, говоришь – тоже люди.
