– Тут логическая ошибка. Уверен, вы гораздо ближе к сыску, чем майор. Кроме того, вам все равно, не попадёт ли пятая к нам в окно? Сегодня или завтра? Не забываем: за стенами – враг!
Лонгин присел на корточки и поднял с пола карандаш. Зачем Мальзуну карандаш? Может, он в тайне стихи писал? О любви, о нежности? О верности, как водится? Нет, Лонгин не хотел пятого «полдника» в окно.
Лонгин пошёл с Курковым в здание, ничем не отличавшееся от соседних зданий. Там располагался КАМ, афганская служба безопасности. На входе стоял солдат. Он проверял пропуска. К ноге был приставлен карабин со штык-ножом. Виктор вспомнил про Ленина в восемнадцатом году. Солдату не хватало папахи. Вспомнилось также, что королевство Афганистан первым признало революционную Россию. Может быть, кто-то из афганцев с брезгливым сочувствием тогда входил в здание ЧК в Москве или в Питере? Взглянув на документы Куркова, солдат кивнул головой. На его бронзовом лице возникло особое выражение причастности. Лонгина он наотрез отказался пропускать, и Куркову пришлось подняться за пропуском и вернуться за Виктором. Часовой не спеша изучил бумагу Логина: мол, проходи, раз так, но место своё знай.
Полковник Гуляб Шарифзад, крохотный чёрный человечек с ясными голубыми глазами и сквозными отверстиями пулевых чёрных очков, выглядел бойцом, убеждённым в своём деле. К куратору операции Куркову, присланному советскими «братьями», он отнёсся с ревнивым почтением. Ему сообщили, что на помощь прибудет специалист. Но страх, что русский будет его учить, пропал при первом их знакомстве. В Лонгине же он сразу учуял чуждое их нынешней сложной обстановке, оппортунистическое.
– Кто это? – спросил Гуляб Шарифзад Куркова.
– Мой переводчик. Дари, фарси. Аналитический ум. Мне с людьми много говорить. Шайтан прячется в деталях.
Шарифзад понимал по-русски, но решил, что Курков говорит о деталях автомобилей. Может быть, у русского есть сведения, которых нет у них? Последнее время шурави всё реже передавали разведданные в КАМ. Их можно было понять: моджахеды раз за разом узнавали о спецоперациях задолго до их начала.
– Опять ушли, – развел руками чёрный человек. Он не оправдывался. Он переживал.
– Советского майора ранили, – сказал Курков. Лонгин про себя отметил, что тот не сказал «нашего майора».
– Да, отстреляли. Сегодня четыре. Либо в глубокий колодец теперь, либо ждут новый караван.
– Либо осмелели. Не берут их облавы, меж пальцев уходят как вода.
– Схрон ищем. От схрона стреляют.
– Да, от схрона. Иначе не в одно место били бы.
– Почему? – спросил Лонгин.
Афганец презрительно усмехнулся:
– Вы, Виктор, облавы их камовские видели?
– Камовские или милицейские видел, конечно. Здесь и не захочешь – увидишь.
– Наши афганские специалисты работают последовательно и грамотно. Вычислен радиус, определены возможные сектора обстрела. Моджахеды, конечно, хитры на технические выдумки. Тут в Пагмане Кулибиных не меньше, чем в Рязани (Лонгину показалось, что эта похвала изобретательности афганцев не вызвала радости у Шарифзада). Четыре мины из рогатки не выпустишь, а миномёт в сапоге не пронесёшь. Зачем им рисковать и всё с одной точки класть, если не схрон рядом?
– Может быть, подземный ход? – предложил Лонгин, слышавший, что духи ловко пользуются пещерами и ходами.
Курков и афганец не ответили. Лонгин опять почувствовал себя чужим. Зачем только он увязался за странным гэбэшником? Лонгин подумал, что в этот момент даже духи ему ближе этих.
Когда оба покинули КАМ, часовой кинул им вслед острый короткий нож взгляда.
– Тот еще моджахед. Всадит штык-нож такому освободителю, как ты, Виктор, и не поморщится. Наверняка братья где-нибудь в горах партизанят! – усмехнулся Курков, спиной, не оглядываясь, поймав глаз афганца.
– Вы о ком? – насторожился Лонгин.
– О часовом. Пуштун первейшей пробы.
– А что же вы к нему спиной, проявляете халатность? Вам ведь по силам проверить, прочистить.
– А потому, что я понял заповедь этой войны. Запомни первую заповедь Куркова, если хочешь тут выжить. Я не освободитель, я только советник. Спросят меня совета афганские товарищи – я готов, всем опытом участника нескольких неизвестных войн и иными подручными средствами. А не спросят – будем с тобой полковничий чай кушать. С таким же энтузиазмом. Ты здесь жив, пока ты нужен и пока не лезешь дальше водораздела. И мертв, если решил, что умнее их и знаешь, что лучше для них. Вот как твой майор с мучным усом.
– Как различить водораздел? – спросил Лонгин, одновременно оглядываясь на часового. Но тот словно растаял в воздухе, терпком от дневного зноя, как чифирь.
Но Курков не ответил. Он убыстрил шаг, снова обогнав длинноногого Лонгина.
. .
Умед Исмаил до Саурской революции считался человеком умеренно зажиточным. В братьях и дядях у него были муллы, торговцы коврами и маслом. Один из дядьёв, учёный человек, поучившийся в самой Франции, давно уехал в Иран и там занимался наукой. Умет Исмаил уже плохо помнил, как выглядел этот дядя, но порой думал о том, как бы послать старшего из детей по дядиному пути. Усердно копил деньги, заработанные торговлей.
