Володя поднял маленький саквояж старика и раздвинул толпу – мол, пропустите пожилого больного беженца с сопровождающей из Красного Креста. Моисей двинулся за ним. Народ вспенился, но утих. Беженец выглядел человеком достойным и не наглел, да и вид Логинова отбивал охоту устраивать скандал.
Вскоре Ута уже махала рукой и слала воздушные поцелуи в следующей очереди у паспортного контроля, а там и вовсе исчезла.
– Ну что, Логинов, по домам? – спросила Маша. Ей грустно стало от прощания.
Логинов не услышал вопроса. Он был погружен в свои мысли.
– Так, молодёжь, не унывать! Приглашаю. Узким кругом специалистов. Раф к четырём подъедет. Обещал знатный коньяк. Есть о чём. Личная жизнь закончилась, но история продолжается! В этом наша творческая свобода, граждане интеллигенты! – подхватил Миронов, и Балашова обожгло, как вмиг огонь охватывает пропитанную бензином тряпку, уже знакомое, тревожное и радостное, чувство приобщенности. Конечно! Вот почему он не отдаст Коровину книгу – просто всё ещё впереди. Просто книга не готова, поскольку в ней есть прошлое, но оно маловато, в нем отсутствует будущее. Угадывание будущего. Точнее, того единого, что пока еще связывает судьбу его страны, его аптечной, сопливой, пораженной недугом родины, а значит, и его писательскую судьбу, с чем-то большим, значительным, не пошлым, имеющим постоянный смысл! И никуда, никуда ему пока не деться от Миронова. Ни ему, ни Логинову, ни «всему прогрессивному человечеству».
А только ехать к Миронову Логинов категорически отказался. Прощаясь с Балашовым, он отозвал товарища в сторону и испортил настроение вопросом, знает ли классик о втором отличии интеллигента от аристократа. Тот ожидал шутки, а Логинов, жестко и, как показалось Балашову, даже зло сжав пальцами его плечо, сказал на ухо: интеллигентность теряют зараз и навсегда, как девственность. А там – сам смотри.
Балашова вновь охватило желание ударить Логинова в лицо, но вдруг он увидел на его месте Галю, уже не любимую, кажется, но тем более проницательную в заботе о нем, о том, что она считает в нем самым лучшим. «Что ж, Логинов, мир тебе, беги в пустыню германскую. У меня иной путь. Да, через Миронова, но хоть не в твою пустыню».
Как только Логинов удалился, Миронов крепко взял Машу под локоть, отвел в сторону и сказал на ухо:
– Этот еще станет «нашим». У него убеждения, и он умен. А убеждения умного время склонно менять на противоположное. Дай ему только на Западе поселиться. Твой крепче, поверь старому людоведу. Твой не убеждением движим. Как и мы с тобой. Так что ты мудрая женщина, правильный выбор сделала!
Он хотел добавить еще что-то приятное, но Маша резко дернула руку.
– Я знаю, мой крепче. Но не как мы с вами. Логинов мужчина, как вы, только с убеждениями. А моим не мотивы движут.
– Что, по-твоему? – спросил Миронов, сделав вид, что не расслышал обидного в Машиных словах.
– Призвание, я надеюсь. Или предназначение. Соединить народное с не пошлым. Интеллигентное с вашим, огнеупорным. Лично значимое со значимым исторически. Себя с миром. Так что это Вы правильный выбор сделали.
После этих слов Андреич выпустил ее локоток и, не прощаясь, исчез в толпе.
В самолёте Ута сидела рядом со стариком, но тот всю дорогу дремал, даже не притронувшись к обеденной пайке. Он проснулся лишь перед посадкой, во сне ощутив снижение высоты.
– Вы навсегда? – успела спросить его Ута.
– Кто это знает? – странно ответил Пустынник. – Иудей Моисей думал, сорока лет хватит, чтобы стать его народу свободным. А не хватит и сорока веков.
– Вы верующий? Еврей? – решилась на новый вопрос Ута. От старика веяло холодной, мраморной, не русской печалью.
– Я не верю. Я знаю. Верующий может извериться – знающий не боится нового знания. Ни смерти, ни жизни.
Немке стало жутковато от слов соседа.
– А почему в Германию?
Пустынник задумался.
– Говорили, здесь свободы много. Хочу поглядеть на их свободу.
После посадки Ута предложила старику помощь, снабдила своим телефоном и просила звонить, если что. Она приедет, поможет, переведёт. Моисей взял карточку, но немке показалось, что она видит и слышит его в последний раз. И её охватила грусть, куда большая, чем от прощания с Москвой, с друзьями. Или это накопилось только, а теперь прорвалось?
Журналистка Ута Гайст отправилась из аэропорта в Кёльн, а Моисей-Пустынник, первым из диверсионной группы Чёрного Саата ступивший на немецкую землю, поехал в город Уна, искать лагерь для переселенцев, где ему предстояло провести пару недель до оформления нужных документов. Моисей-Пустынник ехал в поезде, рассматривал в окно новую страну, яркую, зелёную, чистую после занесённой мокрым снегом Москвы. «Вот здесь, значит, рождаются машины, которые грызут землю», – шептал он и радовался, как подтверждается его давняя мысль о том, что война зарождается в самом мягком лоне вот такого мира, и что этот мягкий мир ещё не привит от войны. Что ж, он привьёт его от войны. Надолго. Нет. Надолго – мало. Надо – навсегда.
