Балашов сник, более не находя аргументов в этом споре. Он знал, что сейчас не в силах объяснить Логинову свое чувство, нет, свою веру, нет, пожалуй, свою интуицию, обещающую надежду, что как раз в новом, вернее, именно сейчас по-новому формирующемся мире, в который мостиком служит Миронов, может найтись предназначение для той аптечной России, от подобия с которой он пока не может избавиться. Подобия, которым она еще держится в отсутствии побед, после исхода Логиновых!
Владимир, напротив, готов был обосновать свои решения и шаги.
– Да, я размышлял об этом. С Картье, мир его памяти, не один час в спорах провели. У них система. Хитрая у них система, тонкая, с защитой от казачков. Власть отделена от народа. Вроде демократия, а пойди доберись до неё, до родимой! Тяжёлая, инертная, с налёту не сдвинешь. Жди себе пару лет до следующих выборов. А потом еще и ещё. Да они боятся своих бритоголовых пуще турок и курдов. И они знают, как их в узде держать. Да, будут правые править. Да, тоска. Но не погромы. А что до бытовухи, до соседей, до взглядов исподлобья – так мне плевать. Мы вот с Утой в доме будем зимовать, она у меня богатая станет. А на остальное плевать. Не моё, чужое. И хорошо. Одиночество – оно сродни голоданию. При грамотном применении очистит отравленную душу. Всё.
Логинов помолчал и добавил, не слыша от Балашова отклика.
– И ты мне завидуешь, Игорь. Скажи честно. Честно скажи. Может быть, мы в последний раз говорим по душам.
– А ты её все-таки… любишь? – прошептал одними губами Игорь.
– Я говорил тебе, я жену свою… Любовь – это когда кажется, что жить без человека ни за что не сможешь. А ведь можешь! Ведь живёшь. Как она от меня уплыла, я понял, что иное чувство важнее.
– Какое?
– А полноты. Скупой полноты. Другие называют это верой, но мне это слово чуждо. Человек может без всего прожить, только не без самого себя. Человек должен свою границу чувствовать и наполнять её до конца. Здесь не вера, здесь знание себя и умение. Меня сейчас хватит на Уту. И только на неё. Понимаешь?
– Понимаю. Но не завидую. Честно. Я еще не исчерпал здесь смысла. Я не воин, но, знаешь, мне еще есть за что воевать, – сбивчиво зачастил Балашов. – Ты знаешь, я решил пока не издавать книгу. Пока не разберусь, отчего мне кажется, будто вчера и завтра через меня связаны. Ведь можно себя по-разному до границ наполнять. Я Маше предложение сделал. Сегодня решится. Сегодня всё решится.
Логинов покачал головой и вдруг подошёл к Балашову и обнял его за плечи:
– Держись. Она сейчас откажет тебе, но ты выдержи. Именно на выдержку она и захочет тебя выверить. Мужчина для серьезной женщины ведь двусторонний прибор – для связи с молодостью и с вечностью. Надо выверить сперва. Каждому свое, так что. Своя полнота.
– Мальчики, у вас что тут, мужской интим? – высунулась на балкон Маша. – Конец перекуру, стол накрыт. И вообще, Логинов, ты мне моего потенциального супруга не скуривай. Мне он здоровый желателен.
Игорь еще ждал от Логинова объяснения, что за полноту разглядел тот в балашовском далеке, но Владимир по-военному провернулся на каблуках и вышагнул с балкона.
В полночь сомкнули бокалы не без труда. Логинов с Балашовым оказались просто пьяны, да и девушки наклюкались будь здоров. Ута то похохатывала без видимой причины, то клевала носом. Может быть, «клюкать» от слова «глюк»?
– Дай нам Бог своё каждому. Хи-хи. Балашов, милый, поймай тер… террористов с твоим «чеченцем». Чтобы они нас с Володей не взорвали. А тебе, Логинов, хи-хи, никаких террористов. Будешь у Юнге работать, на радио. Хорошо? – Ута с надеждой поглядела на Володю.
– Бога нет! – сказал он и запил шампанское водкой. – И чтобы не было войны. Прозит!
– А, с ним всё ясно. Будет жить. Ты мне пожелай самое доброе, подруга, а я тебе, – предложила Маша, – что ты мне можешь в новом тысячелетии пожелать?
Ута задумалась, подперев обеими ладонями голову. Ей ничего не приходило на ум, она поняла, что не знает, что же нужно Маше. Дурацкая это манера русская, говорить тосты. Пили бы себе молча…
– Да, подруга. Я и сама без понятия, что мне пожелать можно. Ре-а-лис-тично. А тебе? Ты знаешь, я бы увидеть хотела тебя лет через пять. Счастливой. С Логиновым. А, может быть, уже будет беби? А?
Ута укоризненно взглянула на Логинова, на Машу, но та у неё начала двоиться. Беби. Пожелала, тоже мне. Да ведь она ещё жить не начала. Работать.
– Спасибо. И тебе тогда того же. Много маленьких Балашовых. Чтобы каждый Новый год классики удваивались. Был один, хи-хи, стало два… А там уже четыре. И чтобы все ловили. Террористов. И еще: езжайте домой. Там классиков наделаете. Будет хоть толк от кого-то здесь. Хи-хи.
Тут Игорь счел возможным напомнить Маше о ее обещании.
Но Маша наотрез отказалась сообщать решение.
– Что ж, поднялись! – сказала она, но ушла не сразу, а до того обошла ещё раз логиновское логово, ощупала игрушки на ёлке.
– А хорошо ведь было, – будто пожаловалась на прощание.
– Хорошо. Если бы не Картье, – вдруг протрезвел Володя. – Ты возьми на прощание Дюймовочку. Или турка. Тебе кто больше по душе?
