Когда Пита отзовут отсюда и отправят на пенсию, он тоже будет читать лекции и в меру сил сеять зерна мудрости, видно, лишь и доступной чудакам. Чудакам, хоть немножко разбирающимся в специфическом, путанном в мелочах и петельках, но в чем-то основном, в главном очень устойчивом, могучем и злопамятном восточном мире. Который пусть лучше «держат» англичане, евреи или даже русские, чем никто. Потому что иначе в эти пески из черных вод Кабула выползет такое чудище, какое нынешним послевьетнамским умникам и в страшных снах не снилось.
Но больше всего господина Пита беспокоил вопрос о том, куда могла подеваться его детская еще, серебряная чайная ложка. Его талисман, переживший столько переездов, сколько не снилось иному коммивояжеру, вдруг словно растворился в прошлом, как сахар в чае. Людям, человекам Брэд Пит давно научился не доверять, и тем больше он полагался на надежность иных предметов. Даже не на надежность – на верность. Верность вещей, единственных свидетелей времени. «В любимых вещах есть свобода от людей», – выгравировал бы он на ложке, если бы только беглянка нашлась. Однако ложка пропала без следа, и исчезновение этого его домашнего животного перед надвигающейся бурей казалось Питу дурным знаком.
Танковый полк, что стоял на южной окраине Кабула, в относительной близости от дворца, взбунтовался вечером, но к Тадж-Беку двинулись только поутру, потеряв всю ночь на обсуждение плана восстания.
Часть старших офицеров предлагала ночью, тихо, выдвинуться мобильной группой по приличной дороге на Джелалабад, минуя высокие горные перевалы, и поднять стоящие там части против узурпатора, на защиту революции. Офицеры уверяли, что, обещай они дехканам смягчение репрессий, те сразу поддержат танкистов, так что и хворосту в костер подбрасывать не придется, сам вспыхнет. Да и хода всего сто километров. Ну, а в случае чего из Джелалабада и до паков рукой подать, бежать будет легче, чем из осиного гнезда аминовского, Кабула. А еще по дороге ГЭС Сураби, что всю столицу электрическими токами питает.
Другие офицеры качали головами – сторонники похода на Джелалабад были пуштунами из западных кланов, и в приграничье, конечно, чувствовали себя как дома. Им хоть в Пакистане раствориться, хоть в родных кишлаках. Командир полка был, напротив, убежден, что до Джелалабада они не дотянут. Командир был таджиком, с пуштунами ему было не по пути, а прямой резон ему был направляться в Кабул, в Генштаб, где пока окопались аминовские приспешники, но дядя комполка был одним из еще не севших лидеров крыла партии «Парчам», и жить ему, «интеллигенту», пробудь Хафизулла еще чуть-чуть у власти, оставалось недолго. Ну, а, как водится, кумы врагов народа – сами враги.
Нет, убеждал комполка, Джелалабад – иллюзия, с периферии Амина не свалить. Надо было решительным рывком двинуться двумя крыльями в город, ко дворцу и взять диктатора там тепленьким. А уж потом разбираться, что дальше делать и что кому обещать. Как в семнадцатом ленинисты в России. На то и родственники-политики имеются. Комполка слыл человеком образованным и даже начитанным, он знал про революционных матросов и про залп крейсера «Аврора».
Спорили долго, пока наконец несговорчивых пуштунов не разоружили да не решили запереть на губе. Ну, а поскольку по дороге в темную те, чуя недоброе, собрались сделать ноги, то на губу их не столько посадили, сколько положили, рядком, нашпиговав предварительно свинцом.
С рассветом полк двинулся на Кабул. Запустить удалось лишь половину боевой техники – за ночь часть экипажей растворилась в темноте, хотя ворота, охраняемые усиленным караулом, никто не отпирал. Ворчливые плосколобые танки Т-55 подняли утреннюю пыль, взлетевшую вверх от любопытства – что же случится с председателем Амином? – но, прежде чем сердитые машины доползли горной дорогой до дворца, начальник Генштаба, выпускник Одесского общевойскового военного училища генерал Якуб, получив сообщение разведки, решительно поднял в воздух боевые вертолеты из штабного резерва, а вслед им на подавление мятежа отправилась сухопутная бронебойная техника.
Восстание было потушено умело, быстро и жестоко, и ни командир мятежного полка, чьи останки так и не стали извлекать из обгоревшего танка, ни начальник штаба Якуб не знали, что этим утром еще один камешек, скользнув из-под их ног, покатился с горы. Не первый, не последний, но со все большей неотвратимостью влекущий своим трагическим подчинением закону гравитации могучий оползень.
В Москве срочно созванная межведомственная комиссия, пожалуй, впервые проявила единодушие, хотя и тут без мелких взаимных уколов не обошлось.
– Что же вы проглядели! – укорял Крюков коллегу из военной разведки, чей подчиненный как раз стоял у карты и показывал острой указкой путь танковой колонны на Кабул.
– Мы? Мы же давно предупреждали, что пора Тараки поддерживать. Это вы на тормоза двумя ногами жали! А у нас на каждую часть своих глаз нет. Агентура на местах – ваша работа!
