Курков слушал, внимал, вникал в особенности иранского кинжала, чем вызывал восторг старика, хрипло клокотавшего в бороду: «Вот кто в холодном оружии толк знает! Русские да англичане, только они и знают».
– Нет, – вступал в спор Алексеич, – откуда англичанам знать? Сейчас некому уже знать. Колоний нет, дикие звери на людей не бросаются. Мирная Европа.
– Ах, – обижался за колонизаторов индус, – ах, ноу. Ко мне англичанин раз в неделю заходит. Этот знаток – не тебе чета. Он в клинках – мастер. Я бы его вместо моих бездельников к себе взял, компаньоном. Так ведь не пойдет. Нет, англичане – не американцы, не зря в Индии учились.
– А что, старик, штатников, наверное, здесь нет больше? Все с августа разъехались, как стрельба пошла?
– Это почему же? Как ходили, так и ходят. Ходят ведь не пока не страшно, а пока деньги есть. И еще, сынок, запомни – сюда, кто стрельбы боится, вовсе не поедет. Американцы хоть в ножах толка вовсе не знают, но парни не из пугливых, верно?
И еще у старика стелился слабенький, едва уловимый аромат гашиша. Курнуть травку не тянуло, но вдыхать сладковатый воздух доставляло Куркову удовольствие.
Кончилось это удовольствие тем, что он все-таки опоздал и Ларионов уехал, завершив свою встречу. Когда Курков с напарником вернулся в чайную, где он, как обычно, оставил парней прикрывать посланника, те лишь руками развели – Алексеич, ты чего, охренел?
– Что ж вы, дети малые? Мне вас за руку водить? Ну, Костя молодой, зеленый, но ты то, Василий, с какого хрена меня дожидался? Может, меня повязали уже! Сами должны были ехать! – наскочил на ребят Алексеич, хорошо усвоивший, какой должна быть лучшая тактика в обороне, но Вася смотрел в пол хмуро и имел на этот счет свои мысли.
– В следующий раз, Алексей Алексеич, давайте я по городу погуляю, а вы здесь посидите. Хорошо?
– И куда же ты, умник, отправишься?
– А найду куда. Не пальцем сделан…
– Ладно, – сказал Курков, объясняясь уже с Барсовым, – если они нас пасли, то теперь точно голову сломают. А посланнику объясним спокойно: проверяли оперативную ситуацию, действовали профессионально грамотно. А что? Был ведь под контролем? Был. Цел, невредим – и все нормально.
Курков знал, что Григорий Иванович из-за пылинки в глазу в печенку въедаться не будет.
– Ты, Алеша, в следующий раз, когда задумаешь свою спецоперацию с лоточниками проводить, поставь хоть в известность. А то знаешь, сидишь и думаешь – может, тебя твои торгаши на шашлык уже пустили… Армия как-никак, не на картошку приехали.
– В армии, Григорий Иваныч, приказывают, а у нас, видишь, пока просят. Так что не армия мы, а бригада юных пионеров, что-то вроде Тимура и его команды. Тимур, видать, ты у нас. Ну, а я? Кто там у них был, у этих… А, Симаков Валерий, несознательный элемент.
Барсов сделал вид, что принял шутку, но все же задумался – не стоит ли сменить Куркова на Рафа? Не потому, что перестал доверять Куркову, нет. Но вновь, как и тогда, в Праге, он натолкнулся в товарище на чужеродную шершавую фактуру. Вроде цемента. «Да, Алексеич, не быть тебе генералом. Дай тебе Бог, мужик, до трех звездочек дослужиться с твоими шуточками. Надо же, Симаков!» – еще обсасывал последний разговор Барсов, когда прибежал взволнованный Стас Тарасов.
– Товарищ Барсов, у нас какие-то цыганята крутятся. Прямо у входа табор разбили!
«За мир во всем мире. Миру – мир. Миру – мир. За мир во всем мире», – повторял про себя, как заклинание, Курков, когда шел от Барсова. И чем больше нанизывалось этих миров на невидимый острый шампур, тем большее раздражение поднималось в нем к их круглой безликой симметрии. «За гуманизм и дело мира!» Бред. Если человек – мера всех вещей, то о каком мире можно говорить? Человек даже сам с собой никак не заключит мира, а пока нет этого в себе самом – нет мира в мире и быть не может.
Войны складываются из благих намерений, обернутых в плохие возможности. А плохие эти возможности состоят из нейтральных лошадиных сил, помноженных на человеческие комплексы. А комплексы – это бином из обид соприкасающихся друг с другом людей. А обида – это самолюбие, помноженное на некоторый коэффициент, что-то вроде ускорения свободного падения. Следовательно, единственный способ достичь «мира во всем мире» – это всеобщее и полное одиночество при наличии ресурсов. Еды да питья. Ну, а у нас-то все наоборот: ресурсы уменьшаются, а одиночество отрицается. Поскольку какой-то очередной бородатый мыслитель, сам похожий на неандертальца чертами черепа, щитом лобной кости, решил, что человек – существо социальное. Что не спится ему одному ночью. И, следовательно, никакого мира в обозримой перспективе. Одни войны, войны, войны. А войны, они за что ведутся? За родину. За свободу, за справедливость, за источники существования, против агрессоров – но в конечном итоге за родину. Не за мир во всем мире. Нет на сегодня других воюющих единиц, кроме родин. Люди могу воевать за разное, но армии гибнут за нее.
