– Ушли, что ли? – Шариф морщился, чувствуя себя неуютно в окатившем его свете фар. – Алексеич, уберите вы прожекторы!
Ни Курков, ни Тарасов его шепота не услышали. И тут Кошкин увидел, как выполз из окошка черной гадюкой ружейный ствол и двинулся на поиски Шарифа. На звук. Вася что было силы дернул гадюку наружу, но, ощутив не менее мощное сопротивление, тут же двинул ее с той же силой назад, словно кочегар, забрасывающий лопатой в топку уголь. Ружье чмокнуло прикладом во что-то твердое, неподатливое. За стеной коротко всхлипнули. Снова рванув ружье на себя, Кошкин едва не упал, поскольку таинственный стрелок уже выпустил его из рук…
Осторожно вернулись в дом, прикрывая спину живым щитом. Шариф ловко связал афганца армейским ремнем, пропущенным вдвое через пряжку, – хитер он был на такие штуки. Пленный был в контузии, приклад разнес ему переносицу, и он тащился за Васей, как собака в ошейнике. Раф нес допотопный манлихер.
– Эй, Артур Грозный, вот тебе трофей, сторожи курятник. И пленника. Скоро милиция подъедет. А про нас рассказывать не надо. Совсем не надо. Ты его поймал, и все дела. Когда света жалеть не будете, мы вас еще навестим. В гости, на чай приедем.
Вася браво запрыгнул в машину, на миг позабыв про колено.
Авто крепко тряхнуло, и эта встряска вывела Кошкина из его дум. Последние дни он много разного представлял себе – то во сне, а то и грезя наяву. И Амина уже спасал, и с зелеными беретами в рукопашке сходился крепко. А самое интересное и щемящее в его последних грезах было то, что виделось все это действо Васе не само по себе, а ласковыми к нему, восхищенными им женскими глазами. Ну, к примеру, той, томной, с голосом густой пчелы.
– Раф, у тебя такое было, что ты не из себя что-то видишь, а как бы из другого человека? Его глазами наблюдаешь за собой? Женщины, к примеру. Женщины, которой сам никогда не видал, только голос слышал.
– Жениться вам пора, барин. – Шариф, несмотря на тряску, старательно выстругивал ножиком бог весть где подобранную щепочку, обретавшую в его руках все большее сходство с чьей-то знакомой человечьей фигурой.
– Ну правда, Раф, было или не было?
– А мы все – одна душа. Днем цепляемся за тело, чтобы не заблудиться во Вселенной. А ночью путешествуем, друг к дружке в тела заходим. Ты, видать, резвый еще, племенной, дух мужицкий из тебя наружу рвется, вот в женщин и лазаешь. А я больше по дереву. К вечности.
Вася обиделся. Каждый раз, говоря с Шарифом на отвлеченные темы, он ощущал себя не то что глупее какой-то средней, известной товарищу меры, а словно он, крохотный, лежал распластанный меж двух прямоугольных стеклышек, в то время как Шариф взирал на него сверху в черный глазок микроскопа, взятого из коробки с надписью «Юный химик».
– Если ты такой весь из себя вечный, чего же в «Зенит» поперся? Шел бы краснодеревщиком!
– Ты вот баб любишь, да? А гинекологом не стал, – парировал Раф и добавил серьезно: – Слабость человеческая привела. Сам знаешь, сидит внутри этот бес и толкает тебя на разные безрассудства.
– Не знаю. Я родине служить шел.
– Прямо как Мухтар-собака. Служить. Ну и служил бы ей там, строил бы БАМ, воров ловил бы, коли у тебя такая тяга к оружию. А здесь-то чего забыл?
– А родина послала. Вот мы сейчас наших строителей от басмачей и защищали.
– Защищали? Ну, теперь я знаю, как защищают, – издевательски усмехнулся Шариф. – Два месяца варимся, но пока что защитить никого не успели. Только нос всунули, как Алексеич прискакал и оборону нашу могучую свернул на нет.
Васю, сказать честно, это тоже зацепило. Стоило первый раз отправиться на хорошее дело, да еще с девахами, так вилла отбой затрубила, самого Куркова пригнала. И ни в какую не получилось его уговорить обождать или хоть проверить треклятую эту «Волгу» – прыгайте в кузов, и все! Вот Артур, наверное, злорадствовал…
– Гнешь ты, Шариф, не пойми куда. Вроде и сорока тебе нет, а нутро у тебя тяжелое. Ты, наверное, с детства вместо молока жидкий свинец глотал. Говорить с тобой – как касторку пить. Пессимизм какой-то разводишь. Может, ты из этих, из раскулаченных?
– Нет, Василий. Я – рыбий жир для тебя. А еще я пельмени знаешь какие леплю? О-о, вернемся – дам попробовать. Только пальцы береги, чтоб не откусить. Попробуешь – и про пессимизм мой позабудешь, неделю оптимистом побегаешь, как новенький. Без баб. Ха. Нет, Вась, не гну я никуда. Просто родине – ей все служат. Нашей родине – все. Но в спецы не все идут, вот в чем дело. Наш брат – это те, в ком кровь бродит.
– А Михалыч? У него тоже чертик? Или Барсов?
