Картье немедля приступил к сборам, призвал Марию Феретти, вызвонил Логинова, посоветовался с Кунцем, тем единственным нормальным человеком из правления, кто, кажется, с самого начала интересовался идеей инспекции, поддерживал ее. Теперь, наверное, и помощь его большого человека в Ингушетии могла пригодиться.
Картье прилетел в Москву вместе с Марией и уже через два-три дня намеревался отправиться в Назрань. Командировочных по нынешним экономным временам выделили не густо, так что особенно рассиживаться было некогда, а за свои деньги швейцарец работать не желал. Не от жадности, а порядка ради. Потому как, чтобы дело делалось, не энтузиазм одиночек нужен, а система и порядок, так вот. Теперь дело было за Логиновым, которому вновь надо было через своих чудесных знакомцев раздобыть аккредитацию и всякие прочие бумажки, необходимые для поездки по «дикому Кавказу».
Владимир встретил эмиссаров в Шереметьево, поцеловал в горячую щеку Марию, схватил саквояжи, отвез гостей в «Академическую», много шутил, но итальянка уловила произошедшую в нем перемену. Она искала его взгляда, а Логинов отводил глаза. Картье все эти не касающиеся дела нюансы, казалось, не волновали, он говорил, говорил о предстоящих трудах по поиску двух лагерей, не охваченных прошлой инспекцией, и никак не останавливался, будто опасался, что его молчание немедленно заполнится этими самыми «нюансами», которые и проглотят все дело.
– Володя, вы изменились. Отчего? – спросила Мария уже в гостинице, улучив момент.
– Старею, – ответил Логинов.
Он чувствовал себя неловко. Еще какие-то два месяца назад он так ждал этого момента, а теперь гиря повисла на сердце. Будто он вышел виноватым перед Марией, обманул ее. Глупость. Глупость заключалась в том, что она и сейчас нравилась ему. И немка нравилась. Ну и что? Все эта дурацкая, мнимая порядочность…
– Зато вы цветете, Мари. Вам не в Ингушетию ездить, а в Канн! В Ниццу!
Но Мария лишь махнула рукой – мол, бросьте вы, Володя, устала я, какая тут Ницца, да вы не сильтесь, я же вижу все. Логинову стало тяжело в обществе потухшей, потушенной им самим итальянки, он охотно оставил бы ее отдыхать, но Гаспар настоял на совместном ужине – стоило еще что-то обсудить, да и когда им доведется еще посидеть по-человечески за вечерней трапезой.
Единственное, что смог изобрести Логинов себе во спасение, – это пригласить на ужин коллег-журналистов. «Пусть узнают побольше о беженцах, им полезно», – сказал он Картье, представляя себе, как будет наблюдать за Марией и Утой со стороны. Нет, не для того, чтобы сравнить, упаси боже от такой пошлости. Чтоб нырнуть в сторону, разобраться. Такому приему учил мудрый мастер Коваль: если противник слишком трудный, призови ему на помощь другого – авось, помешают друг другу. Только в сторону надо нырять решительно, меж противниками не оставаться…
Вытащить из гнезда Балашова оказалось куда легче, чем ожидал Логинов. У Маши были на вечер другие планы, но швейцарцем она заинтересовалась, даже забралась в Интернет и нашла там «Хьюман Сенчури» со всеми потрохами. Маша пробежалась по клавиатуре, пошелестела бумажками и вдруг, словно совершив над собой колдовство, возникла перед Балашовым праздничная, очаровательная, точеная. Статуэтка, даже руками касаться страшно.
– Ну ты что, мой увалень, еще не побрился? Мохнатый, как шмель. Так и полетишь?
Балашов, как назло, засунул куда-то бритву. Поискал-поискал и уже было махнул рукой, но Маша проявила настойчивость и нашла станочек – он притаился на книжной полке, на старом приземистом словаре Павленкова. Пока писатель избавлялся от щетины, Маша с любопытством изучала раритет, наугад раскрыв его на букве «с».
«Сафо или Сапфо, – объяснял Павленков, – греческая поэтесса VII в. до Р.Х. По преданию бросилась с левкадской скалы в море от безнадежной любви к Фаону».
– Печально.
«Сахалин – остров у сев. – вост. берегов Азии, в Охотском море… Климат крайне суровый, теплее на юге… Принадлежит России до 50 град. с.ш. Остальная часть С. уступлена русскими японцам по Потсдамскому договору 1905 г.»
– А зря.
«Свобода – в общественном смысле – составляет одно из необходимых условий развития человечества».
– Балашов, что такое свобода?
– Что? Не слышу!
– Свобода – это, по-твоему, что?
– Возможность выбирать, – донеслось из ванной.
– Балашов, а свобода – это хорошо? Тебе вот свобода необходима для развития?
– Слушай, ты такие вопросы задаешь! Я чуть не порезался. Конечно, необходима. А тебе?
– Мне? Я потом скажу, что мне необходимо… А со мной, Балашов, тебе тоже свобода нужна? Тоже большей свободы хочется? Типа выбора?
– Нет, не хочется, – слукавил Игорь, – а тебе?
– Воду выключи, а то не слышно ничего. Я женщина, Балашов, я в свободу выбора не верю. А тебе, как писателю, как большому мальчику, пора знать, что у девочек свобода другая. Может, свобода – это как раз чтобы выбора не было. Понимаешь? И брейся скорей. Ута нас не дождется.
