Логинов не стал посвящать Миронова в истинную причину отказничества. Он просто устал. Устал и хотя бы перед Новым годом не хотел ссориться ни с туркменами, ни с начальством. Душу изматывал, изъедал желудок разлад с Утой. За два дня до звонка Чары у Логинова вышел с немкой фатальный разговор. Ута, до того все чаще на свой лад проявляя мудрость, избегала бесед о политике, а Логинов, замечая это, с особой настойчивостью вытягивал из завязи любого разговора самую сукровицу политики. Она — о поездке в Голландию, а он — о голландских эсэсовцах, она — о командировке в Таллин, он — о безумном замысле нового Вавилона. Она — об отце, на старости лет, можно сказать, заболевшем отитом, он ей — о воспалении среднего уха, которым страдает Европа. С этого и началось. Ута так и не поняла, как связано больное ухо ее отца с безобразием, творимым, по мнению Логинова, мировым сообществом в Афганистане, и совершила ошибку, вступила в бой на территории сожителя. В Логинове после Картье и переезда в ФРГ вызрел и углублялся, углублялся свищ, который проедал его «западничество», взлелеянное за годы жизни на советской Руси. А тут скальпель операции «Неотвратимая свобода» выпустил на волю гной борьбы организма с самим собой. Идеального с действительным. Разочарование Западом — штука для интеллигента не новая, и отнюдь не только для российского. Он читал про это, слышал, догадывался, но не знал, что «это» надламливается так остро и окончательно.
Точечные ракетно-бомбовые удары США в Афганистане, постепенно переходящие в ковровые бомбардировки (как читал между строк сообщений Логинов), не просто возвращали его в прошлое. Все обстояло куда хуже. Он ловил себя на паранойе, видел очертания заговора и не верил уже в искренность американской трагедии, переворачивающей на его глазах мир. Он узнавал в себе взгляд Миронова, он слышал в себе его насмешливый голос, его слова о заговоре. Самое страшное для Логинова состояло в том, что он стал допускать мысль о правоте российских новых «почвенников», консерваторов, и собственном трагическом заблуждении, длившемся многие годы его либерального прошлого. Неужели нефть и газ Каспия, неужели военные базы в Азии, неужели потребность единовластия оказались все-таки истинной основой и «западного» пути, а идеалисты, эти западные Логиновы, послужили честным инструментом обмана?
Фрау Гайст защищалась. Она не видела своей вины в его болезни. Именно болезни. Слово «болезнь» объясняло необъяснимую трансформацию в сожителе. Это явление она назвала «искривлением мировоззрения». Не желая видеть вины, она не могла признать в его новых взглядах правоты и согласованности. Схлестнувшись, они бились до конца, но когда холодным, выжженным до злой синевы острием аргументов он коснулся самого ее горла, она все же дала ему возможность самому спастись от эшафота.
— Тебе надо уехать. Одному. Если ты такой стал, разберись в себе. Разберись, нужна я тебе еще? Я не хочу мучаться без вины. Я не бомблю твой Джелалабад. А то, что правду по-своему вижу — так мы в Германии. Здесь муж и жена — не одна сатана. Тебя никто не обманывал перед приездом сюда.
— Ты права в этом, — в тон ей, передразнивая, ответил Логинов, — вы здесь все правы. Все и всегда. Самоуверенность маленькой правды обернулась огромной ложью. Огромной, сизой, как коровий язык. Всю правду одним махом и слизнули. Теперь правда махонькая стала, как зрачок чекиста. А вокруг — огромная ложь. Зеленая, красная, черная. Плутократия. Скоро тут фашист попрет, как гриб сырым августом. Потому что фашисты обещают правду. Коммунисты — справедливость, а фашисты — простую чистую правду, без буржуазной плутократии. Страшно, что и я уже ловлю себя на том, что простой правды хочу! В том-то и дело, что ты права: я вырождаюсь. Мельчаю вместе с правдой. Завидую Балашову. У него душа еще молодая. Но ведь и я тебе в обузу не просился, Ута. Я тебя предупреждал, когда ты меня сюда звала. Так что это ты езжай, ты думай. Если в таком мне нет нужды — я без обид один останусь.
Так и сказал. Ута уехала на два дня раньше, чем собиралась, в Таллин, а он, раскаиваясь за выбранную форму, но с чувством правоты по сути, съехал с ее квартиры в дешевую гостиницу «Формула». И запил. Дурной, слабый, дешевый немецкий джин, но все же джин. Сухой, злой, почти как трезвый, Логинов достигал работы и такой же злой и прямоходящий покидал ее. Он берег там иссякающие силы, доводя трудозатраты до прожиточного профессионального минимума. А когда оказывался в прибежище, опять брался за джин. Он бы и мобильный телефон отключил, если бы не контрактное обязательство о круглосуточной достижимости.
В таком незавершенном гештальте его и подсек Миронов.
