Дежурный взял для порядка документы «монгола», записал фамилию, спросил даже управление, отдел и имя начальника и уже после этого отпустил курильщика на волю.
— Три минуты! — строго провел он границу.
«Да сдохни ты. Все вы тут такие в Мары. Обкурились и важничать», — про себя обругал дотошного дежурного «монгол» и вышел.
В этот же день дальняя родственница Чары и родная тетка дежурного, перейдя туркмено-узбекскую границу в известном месте, по телефону рассказала четвертому сыну Ходжи Насреддина о переводе Паши Кеглера в Ашхабад, под самое крыло полковника Сарыева. «Долго твой русский не протянет», — сообщил он.
— Он такой же мой, как и твой. Не сват, не брат, — успокоил ее Чары.
Очная ставка ингуша и Кеглера ничего не дала Одноглазому Джудде. Она была организована в изоляторе КНБ полковником Сарыевым и длилась всего несколько минут. Рустам узнал русского, вспомнив по фотографии в газете. Кеглер лишь тупо глядел в новое лицо, как пьяница на луну. Затем Джудда допросил каждого поодиночке. Кеглера после этого он отбросил, как бесполезную шелуху, пригодную лишь к тому, чтобы до окончания жизни гнить в марыйском ИТУ. Зато Рустам оказался собеседником необычайно полезным. Допрос Джудда вел один, полковник отослал подчиненных, лично проследил, чтобы была отведена прослушка, и сам был отпущен «на перекур». Поэтому разговор катился тяжело, Джудда плохо говорил по-русски, а Рустам лишь ощупью передвигался впотьмах турецкого. Но все же трудности не помешали афганцу узнать у ютовского нукера о Миронове. Джудда спросил, и Рустам по словам допрошателя сразу понял, что его хождения по Афганистану не были напрасны. Он рассказал, что знал, и о Миронове, и о Логинове, и об ошибочном следе по имени Балашов. Это же надо — люди Сарыева на настоящем писателе зубы обломали, усмехнулся Джудда… Вот тебе и агент БНД!
Одноглазый уважал человеков, несущих на себе тяготы мира. К таким он относил писателей. И рассказ Рустама ободрил его. А главное, теперь, наконец, ему стала различима тень его противника. Фамилия Миронов показалась ему несоответственной задаче, безликой. «Афганец», — определил метку Джудда. Старый, старый враг, наконец-то тебя, до сих пор скрывавшегося в засаде, высветил луч солнца. Джудду даже охватило волнение нетерпеливого: Аллах не зря свел его путь с путем старого врага. Дело, начатое и незаконченное, не угодно Аллаху. Что ж, теперь дело скоро пойдет к завершению!
К известию о гибели Руслана Ютова Рустам отнесся взвешенно:
— Он много думал о небесах, оттого закончил жизнь в воздухе. Я по земле на коне скачу. Домой мне пора, дело не должно оставаться без хозяина. Отпусти меня скорее.
— Иди. Я помогу тебе, джигит, и ты вскочишь в высокое седло. Но и ты поможешь мне. Не ищи меня, я сам тебя найду, — пообещал Джудда.
Но отпустить ингуша Одноглазый не мог. И хотя Ораз Сарыев самолично подписал постановление об освобождении и о закрытии следствия, и хотя прямо в тюремном уазике Рустава довезли до Хитровки, а там пересадили на частника, с которым он помчался к афганской границе, жизнь Рустама после прощания со стариком не стоила и одного маната.
Одноглазому понравился ингуш. В нем он увидел черты того, что желал видеть в молодых воинах, приходивших к нему на обучение. Но редко, редко ему доводилось это видеть. Встречая их, полных смелости, ненависти, горячности, хитрости, или коварной силы, превосходящей опасностью порыв смельчака, он старался представить себе, что за старость несут в себе эти молодые, потому что не из сырой глины слепит Аллах образ будущего жилища земного. Будущие старики, старики новой эры, те, которые пройдут через огонь нынешней битвы за разрушение лжехрама времени — те и пронесут в себе сок вечного солнца, мякоть новой луны. Ради них и выливает в колодец войны время своей жизни Одноглазый Джудда.
В ингуше Джудда угадал морщинистого горца, вспоминающего о своей жизни не как о борьбе, а как о событии, о едином событии, служащем сокрытию таинства. Таинства, которое откроется только тому, в ком нет добра и зла. То есть нет времени.
Если бы судьба распоряжалась жизнями людей по отдельности друг от друга, если бы Аллах не считал человечество единым зверем, и за грехи одних не платили бы другие, Джудда отпустил бы Рустама. Но… Он не мог отпустить ингуша, и от горечи глаз его пожелтел, как речной камень… Он был не замысел, он был только частью замысла. В том счастье простоты и проклятие ответственности. Рустам знал тайну, не принадлежащую ему, и не вправе был старик отпускать его в путь в надежде, что никто не разыщет эту тайну в Кавказских горах.
