Аллакова это не смутило, и дипломат все-таки перекочевал к «трезвому политику» из Кремля. С российской милицией у полковника была своя дружб, а и, если ФСБ обещала не ставить палки в колеса, оставалось только напустить на этого Миронова охочих до таких дел сотрудников оперативного отдела, откомандированных из Туркмении в его подчинение.
Те за дело взялись бойко — родственники уже сообщили о переменах, происходящих на родине, в их ведомствах, и надо было спешить выслужиться перед новой метлой. Но с самого начала туркмены натолкнулись на неожиданное препятствие: Миронова на его квартире не было, и номеров мобильной связи, на него зарегистрированных, в абонентских базах данных не значилось. Время шло, Аллаков докладывал своему куратору из посольства, что в Филипповском переулке, о причинах задержки и просил разрешения взять в работу контакт объекта — а именно писателя Балашова. Или передать инициативу разведчикам в Германии — пусть поскребут некоего Логинова. Полковник помнил, что однажды об этого Балашова один его коллега едва не обломал зубы, и не желал действовать полностью на свою ответственность. Но Ашхабад через Филипповский переулок именно это и посоветовал, упрекнув в неподготовленности и неинформированности. Там подумали и решили, что куда проще все-таки разбираться в Москве с Балашовым, чем в Кельне, с журналистом западной службы Логиновым. Время не ждет.
Вот так и появились гости в квартире Игоря — «близнецы» и приданный им милицейским начальством в помощь участковый Рябов. И не весело бы пришлось писателю, если бы не его поход к Гале и запой у Кречинского.
Пока участковый Рябов, чертыхаясь, по два раза на дню проверял наличие жильца Балашова в квартире, Раф выставил людей присмотреть за писателем. Люди были чужие, от «крыши», но в меру уплаченных денег добросовестные. Вот и появился в самое нужное время «таксист», а вслед за ним и напарник его, тот, кого не мог ухватить взглядом Балашов.
Первой мыслью, прорвавшейся сквозь забытье, было чувство сохранности. Вид знакомых обоев говорил о том, что все плохое закончилось. Но рано. Туркмены не угомонились, они и в связанном состоянии грозили расправой Балашову. Своей принадлежности к туркменским спецслужбам они уже не скрывали и даже выпячивали ее, будто зная наверное: в Москве с ними ссориться не будут.
— Ты телефон возьми, телефон! Ты позвони папе своему, позвони. Он тебе живо попу надерет. Надерет. Ты мне трубу дай, я объясню, — выкрикивал первый «галоша», для убедительности повторяя ключевые слова.
Балашов ожидал, что сейчас «таксист» снова ударит нахала своим странным затянутым ударом, но тот принялся звонить, и Игорю трудно было разобрать, о чем он говорит и с кем. Боль от скулы расширялась волнами и накатывала на окаменелый мозг.
«Таксист» разумно рассудил, что исполнил добре свою работу, но теперь лезть на рожон против спецслужб не резон — если понтует «галоша», то его быстро выведут, как пятно жира спиртом, а если правда — то пусть стрелки забивают, по правилам. Он связался со своим начальником, коротко объяснил, в чем дело, и прислонил трубку «галоше» к уху.
— Ну, пельмень, кого себе в адвокаты зовешь? Говорят, ты московской милицией кроешься? — спросила трубка.
Сотруднику туркменской спецслужбы трудно было сразу ответить на этот прямой вопрос. Полковник Аллаков обещал помощь милиции и закрытые глаза ФСБ. А на такую ситуацию у исполнителя не было инструкций. Проклятый «таксист» не выглядел фраером, которому можно было понтами глаза залепить, и бил он рукой как обухом. Что ни говори, а как было, так и есть: Москва — сила. Думать было трудно, но нужно, и исполнитель старался, напрягал память и мозг, и жалел, что на его месте нет полковника Аллакова.
— Мне надо позвонить, — не нашел он лучшего ответа.
— Позвони. Позвони. Триста секунд тебе на звонок. А иначе Василий Иванович тебе прямо на месте уши на пятки натянет.
И «галоша» поверил этой угрозе, позвонил Аллакову. Уши стало жаль.
