Аллаков был тертый калач, московские привычки знал и потому не стал терять время на угрозы сотруднику, не только провалившему простое задание, но и выдавшему связь с руководством, — теперь следовало действовать понятными противнику методами: забивать стрелку, слать туда ментовскую «крышу» или еще кого — это уже их, московских, дело — деньги-то заплачены! Заплачены, но с кем он все-таки воюет, генерал так и не знал. Неужели «трезвый политик» за такие деньги его все-таки решился кинуть и не стал договариваться с ФСБ? Или, как стало обычно в российском бардаке, левая рука не знает, что делает правая? «У нас бы поучились», — сплюнул зеленый жвачный табак в мусорное ведро Аллаков. На принятие решения ему неизвестные противники выдали девятьсот секунд. Он позвонил «трезвому политику», но тот, как назло, парился на совещании в Кремле. Специальный, для самых знающих, мобильный телефон был отключен — не иначе, как у Самого совещались… Тогда генерал позвонил Милиционеру. Милиционер хоть был постарше его и годами, и званием, но звонить ему удавалось по-простому. Как хорошо работать с «прикормленными» кадрами…
— Нужна скорая помощь, Тит Терентич! — с ходу врубил туркмен. — Очень ваши смежники подвели. Очень подвели и меня, и наших президентов.
— Что за проблема? По телефону или… — заинтересованно спросил Милиционер.
— На «или» нет времени, Тит Терентич. Мгновения, мгновения, мгновения. Тут несознательные уголовные элементы моих людей захватили — так надо же их вернуть. Их и еще одного человечка.
— А он сам того хочет?
— Тит Терентич… Не всякий человек ведь знает, чего он на самом деле хочет. Наверху согласовано, но у вас ведь в низах правовой беспредел… Помогите навести порядок на отдельном участке.
— Чьи бойцы? За что воюют? — голос Милиционера стал деловым, сухим, и это порадовало Аллакова. Были все-таки в его службе помимо тринадцатой зарплаты и иные радости.
— Все за одно воюют. Это только мы с вами — за правое дело. А кто такие — не знаю. Может, «афганцы». Но ваши, местные.
— Теперь все здесь «местные». Что вы предлагаете? ОМОН выслать?
— Времени нет. Поскольку не знаю пока, куда высылать. Встреча нужна. Мы миром пока договоримся, если вы солидно поддержите.
— Милиция стрелки не забивает. Милиция только часы заводит.
— Понимаю. Вот и заведите. У вас знание и опыт. Человеческий материал. А у нас — сами знаете что.
— Хорошо. Я до завтра помиркую…
— Тит Терентич, до завтра никак не терпит. До завтра сам бы разобрался, беспокоить бы не стал. У меня ровно семьсот секунд остались. И каждая на вес доллара. Не я, увы, место и время сейчас задаю.
«Хорошо покупать бедных русских, даже когда они богатые», — потер руки Аллаков, положив трубку.
Пока туркмены собирали со своей стороны рать, «таксист» и его шайка тоже, естественно, не дремали. Вот уже Раф узнал о возможной стрелке, за ним Миронов, и пошли перезвоны. Пока «крыша» сбила свою бригаду, «Вымпел» рекрутировал бойцов.
— Не пойдут. Государевы люди, — сказал Миронову Раф.
— Пойдут. Практика, подкрепленная теорией. Россия — ткань из пока слабо организованных сетевых структур. Пока еще предткань… Все за всех и все против всех. Мы — ячейка. Что-то вроде пресловутой «Аль-Каиды». Пойдут. За Васю Кошкина выставят своих. Оперативно и грамотно. Потому что тут последний интерес. Коренной. Последний шлюз перед всероссийским потопом. Если не идея, то ее последний эрзац.
— Моих я оставляю, Андрей Андреич. Нам резерв нужен. И так уже… Сейчас туркмены наседают, за ними другая рать придет… И так вон уже, история с нежданными гостями на московских квартирах в третий раз оборачивается совсем не карломарксовой формулой о фарсе. То с Ютовым, то с назаровскими туркменами, нынче вот эти тараканы поперли. У вас «друзей» теперь много. Вы их разморозили, теперь нахлынут. Охота была вам всякую нечисть на себя тянуть… От слов «на старости лет» Шариф воздержался.
— А что ты хочешь? Какие туркмены, такие и истории. Что сделать, если они другого не умеют, кроме как нас на квартирах искать, по домовым книгам. А мы другого не хотим, кроме как с ними договариваться на взаимовыгодных условиях. Мы же самый умный спецназ в мире!
И тут Раф спросил, что делать с Балашовым. Спросил с прищуром, растягивая слова, ради какой-то своей проверки, поскольку про себя уже решил: Балашова не отдавать ни при каком раскладе, ни для какого торга. Миронов им нужен? Пусть и отвечает, если на такой край выйдет дело. Шариф порешил так не ради Балашова, а вспомнив о девушке Маше, странным рикошетом отдающей в память мыслью о его собственной любимице. Но Миронов, тоже не торопясь с ответом, произнес, наконец: «На меня стрелки. Сам поеду. Писатель у нас реликтовый, и так много на себя принял».
Раф впервые за долгое время с благодарностью взглянул на Андреича. Может быть, вообще впервые…
