— А из тебя ли не уйдет? Вот ведь вбивали нам в головы: «русская классическая», реализм, реализм, и ведь не сглазили, а заболтали. Ты им больше не человек, ты им символ, ты им игрушка! Их игры, их правила непонятные. Как будто не было силы!
— Да что ты раскричался? Правила их, пока карман полон. Пока нефть и газ не иссякли. А как наступит период техногенных катастроф, так враз о реализме вспомнят. И о нас с тобой. Скоро. Вот потому Балашов. Он среди них для этого лучший.
— Все равно. Запрети ему. И ты ведь станешь старым.
Ларионов после этого совсем насупился, и разговор зачах, хотя Миронов, вопреки охватившему его раздражению, старался расшевелить хозяина. Не столько из интереса, сколько из сочувствия. Всерьез требование Ларионова он, конечно, не воспринял. А поутру того не стало.
Бывший резидент советской разведки в Афганистане умер не в постели, а в кресле. В больших роговых очках отражался утренний слабый свет.
Миронов, зайдя в комнату к товарищу и обнаружив его мертвым, обратил внимание на старые, совсем старые газеты, которые лежали и на полу у кресла, и на журнальном столике. Одну Ларионов еще держал в руке. Эта газета, как понял Миронов, была пакистанской. Прежде чем вызвать скорую и позвонить дочери, Андреич аккуратно сложил газеты, включая ту, что последней читал его товарищ, и убрал в свой пакет. Позже он долго, внимательно изучал эти газеты, бережно перелистывая желтые и серые страницы. Не все он мог понять, частью из-за незнания урду и пушту, частью — не прослеживая связи между Ларионовым и сообщениями журналистов. Изучал и думал о том, сколько же тайн унес в страну молчания боевой товарищ. Однако встречалось и понятное. Вот статья о гибели пакистанского президента, чей самолет по неизвестной причине взорвался в воздухе. Советское правительство и ЦК КПСС выражают глубокое соболезнование… Ларионову не выразят. Ни ему, ни ребятам из особого подразделения национальной гвардии доктора Наджибуллы, четко выполнившим задание партии и правительства. Оно, это задание, обернулось грубым политическим просчетом, но об этом — и тут Ларионов был прав — не нужно думать служителю Родины.
Миронову то и дело приходили на ум слова Ларионова о старости. Все-таки Иван доживал с обидой и ушел с обидой. Старость — подводная лодка, погруженная в прошлые обиды. Его, мироновская старость, должна стать короткой. В нем обида не прижилась.
Миронов дождался дочери и уехал. Женщина, которую он видел в последний раз лет пятнадцать назад, посмотрела на него неприязненно, словно он украл что-то в доме отца. А он ее мужа когда-то в институт пристраивал…
Андреич ушел и не узнал, что Ларионов оставил завещание. Материальных ценностей, согласно этой рукописной бумаге, скрепленной печатью стряпчего, старый товарищ Андреичу не передавал, но завещал небольшой архив бумаг и фотографий — кроме семейных, как было указано. Миронову переходили и две награды, за Венгрию и за Египет, и, кроме того, офицерский бинокль, перешедший от отца, еще на Первой мировой. Предмет, дальнозоркий как жизнь вблизи смерти.
Но дочь, ознакомившись с завещанием, вытерла бумажным платком теплую слезинку и приняла твердое, как черствая хлебная корка, решение ничего Миронову не передавать. Ни архива, ни наград, ни бинокля. Ей было обидно думать, что отцу этот бездомный умник был ближе, чем она.
От Ларионова Андрей Андреич поехал в больницу к Кошкину. Медсестры не препятствовали ему, только выдали халат, и он долго сидел в палате у Василия. Миронов ненавидел запахи больнички, но тут что-то изменилось в нем, и «герух» приостановленной жизни ничуть не мучил его. Он отчего-то напоминал библиотечный. Здесь открылась возможность передохнуть. Как когда-то, в библиотеке академии. Вздремнуть, помечтать о медалях, чинах и женщинах…
Андрей Андреич подумал, что его жизнь, его Война и Мир, выскользнула струйкой дыма из трубы бабкиного чухонского дома и осталась борьбой с одиночеством. Которое сама и порождала. Парадокс. Не разрешимый, но снимаемый больничной тишиной, мерной работой капельницы. Надо выпить. По Ивану Ларионову, по ушедшему в безвременье спутнику. Надо выпить с Васей Кошкиным, залить ему из фляжки в микстуру спирт. Может быть, тогда поднимется он во фрунт, отряхивая посинелые руки от сна и катетеров.
Миронов вышел в коридор и позвал сестричку. Она глянула на него с удивлением и надеждой и подошла. Она не была красива, но мила и женственна. «Ей бы живых поднимать. Легко раненных в печень», — еще отметил Миронов.
— Тебя как зовут, девушка?
— Светлана Алексеевна, а что?
— Закрой дверь палаты, Светлана Алексеевна. У меня сегодня из жизни ушел боевой товарищ. Вот мы с тобой и полковником Василием Кошкиным проводим его на троих. Возражения есть?
Медичка недолго пребывала в раздумье.
— Два стакана? — спросила она.
— Три. Нас здесь трое.
Она усмехнулась.
— Поколение ваше интересное, — она откинула со лба волосы, — пить на троих, любить на двоих. Мне так больше нравится. Тут врачи такие: как молодой, так пьет мрачно, один, а топчет всех подряд. Все равно, что больных, что здоровых.
