Смертник — не простой взрывник, шахид, а тот, который в чем-то глыбистом, первичном, должен быть подобен Миронову, афганцу Курою… Худенькой крови связь… Один человек сильнее мира? Игорю вспомнился профессор Оксман, о котором ему рассказал Логинов. Профессор угадал веление нового века? Связь мудрейших, поставленных над политиками? Новая ООН? Но профессор не мог тогда знать о подобии, живущем в единичных образцах! И об учении Миронова про дугу кризиса, где надстройка превалирует над базисом, потому что ракета уже летит и ей надо понять, куда же она летит… Или знал?
Голова дрожала от предчувствия, что вот-вот в ней возникнет такое понимание, которое в нее не вместится и разорвет этот крохотный сундучок для сохранения могзов от лишних мыслей. От Хиросимы в черепе.
И Балашов снова позвонил Логинову, с которым прошлый разговор вышел, с его точки зрения, скверным и незаконченным. Игорь поднял товарища из сна в его логове и сообщил, что хочет дать интервью. Ни больше ни меньше. Раз уж в нем созрела Хиросима…
— О чем решился сообщить миру?
— О роли ООН в одолении терроризма. О роли коллективного лучшего.
Логинов в изумлении охнул. И этот туда же?
Балашов воспринял «ох» как поощрение.
— Что, удивлен? Ты сам меня натолкнул. Ты между Мироновым и Назари. Я между Машей и моей бывшей. Личное с точки зрения подобия конфликта равно историческому. Ты разрешаешь свой треугольник. А я свой. Я знаю, что нужно Смертнику. Он, как и я, против незавершенного гештальта! И он не хочет смерти как таковой, как я не хочу свободы, как таковой. Нам только кажется, что его цель — смерть. Ему легче смерть, чем жизнь, лишенная таинства и завета. Любовь — это таинство. Жизнь — это тоже таинство. Свобода тоже должна быть таинством. Таинство — это формула, выражающая кривизну поверхности личного пространства. А мы — если в широком смысле — выпрямляем пространство Смертника. Мы побуждаем его к принятию нашей формулы, и лишаем таинства. Мы впихиваем его в формулу, и жизнь его, его любовь, его свобода теряют заветное. Жизнь высыхает, как стебель без влаги. Но он против. И он становится Смертником.
Логинов помолчал, а потом спросил мрачно:
— Что, сочувствуешь мне? Или и тебя к стенке приперла Россия? Грудь у нее теплая, как раз для тебя, а потом коленом в пах…
И Балашов в ответ рассмеялся. Так нелепо Логинов ткнул пальцем в небо! Игорю дела нет теперь до России. Это ведь так просто — стоит лишь перестать в нее верить… Произносить этого он не стал.
— Зря смеешься, Игорь. Вся эта твоя новая ООН — иллюзия и ложное интеллигентство. Вот ты надумал себе, что Смертник вычистит ваши и наши авгиевы конюшни, а потом придешь ты, такой тонкий, такой писатель, придешь, поймешь его, и мир засияет новыми счастливыми красками… Черта с два. Никто не вычистит за вас ваших чинуш, воров, челядь, которая становится вором, стоит ей пробиться в чинуши. А Смертник — он ведь убивает, а не вычищает. Убивает, убивает, и убивает, пока ты рождаешь слова. Ты, Игорь, сделай что-нибудь сам. Убей врага своей рукой. А потом поговорим про Смертника.
Он положил трубку.
Вот так резко закончив разговор, Логинов испытал странное переживание — одновременно ему стало и жутко, какой он недостойный, высокомерный человек, и радость. Он обнаружил в себе изумление, что, оказывается, до сих пор глядел на Балашова как на пигмея, и ему, Логинову, на самом деле нет ровни, — ан нет, Балашов не просто ровня, он способен ох на какое осознание, ох в какую высь способен загянуть, — и это обрадовало. Это и раздразило, и освежило! Значит, он способен назвать этого другого ближним, что труднее для горддеца, чем порадоваться возвышению другого.
Москва уже начала готовиться к Новому году, когда до нее добрался Одноглазый Джудда. Он двигался не прямым путем, поспешал не торопясь. Петлял, избегая пользоваться связями, обретенными в последние годы. Он был в Иране, в Таджикистане, снова уходил в Иран, оттуда перелетел в Баку, потом в Таллин, а уже из Эстонии, на автобусе, приехал в Питер. Паспортов у него было в достатке, и все крепкие.
Джудда следил равнодушным глазом за изменениями погоды, ландшафтов и цветов пограничных фуражек. Эти перемены не касались единственного сюжета, который увлекал его, — приближения к русскому полковнику. При этом афганец не терял связи с миром. Тайно-явная почта действовала по-прежнему исправно, и в газетах в разных странах, в разделах объявлений продолжали появляться строчки, многое говорящие посвященному. Агенты по всему миру, получая сведения об истинном ходе событий на фронтах войны с неверными, шифровали их и отправляли в газеты, газеты, газеты. Шелест папиросных страничек достигал и чуткого уха Джудды.
