— Это пережитки прошлого, Володя. Как у вас говорят, болезнь прошлого… Чем занят? Зачем звал меня спешно? Вот я.
Логинову ком подкатил к горлу. Быстрым, длинным шагом он настиг ее, обнял сзади и стал раздевать, старательно минуя шляпку. Она не сопротивлялась. Он так и овладел ею, в шляпке, и она ответила желанием и даже, что бывало нечасто между ними, вспуганной крупной птицей забился в ее лоне долгий экстаз. Но когда жар тел остыл, когда ночь остудила обтянутый кожей мрамор, она села на табурет напротив кровати и сообщила Логинову, что уходит от него. Так, словно не было близости и прошедший час с ним провела другая женщина.
— У тебя есть мужчина? — задал вопрос Логинов. Он разглядывал ее крупное тело скрупулезно, впрок.
— Какое это имеет значение? Просто ты был прав.
— Я не хочу, чтобы ты уходила. Тем более так.
— Не вынуждай меня жалеть тебя. Ты первый возненавидишь меня за это. И не думай, что я чувствую свою вину. Наоборот, я горда, что вывезла тебя. Тебе не в чем меня упрекнуть.
— А как же «это»? — все же спросил он, хотя и понимал, что нельзя. Но Ута не стала бить наотмашь, а, может быть, просто не поняла вопрос.
— Что?
— Покажи мне, где находится душа, — спросил Логинов и улыбнулся. Ута с удовлетворением отметила, что он красив и мужественен и что секс с ним никак не унизил ее достоинства. Но на разговоры о душе она твердо решила не поддаваться.
— У тебя есть чистое полотенце?
— Я навестил фрехенских иудеев. Они ревнуют тебя ко мне. Скажи им, что я больше им не опасен. У нас с тобой души разместились в разных отсеках спинного мозга…
— Чистое полотенце дай, пожалуйста! А то я простыну. У тебя сыро.
Приняв душ, Ута без спешки смыла эпителий тактильного чувства к Логинову. Пребывая в разлуке с Логиновым, Гайст разобралась в этом чувстве. Оно было следствием жизнерадостной девичьей устремленности. Устремленности от отцовского порядка Креста, задающего векторы сторон света, к птичьей свободе души от духа; устремленности сознания от материи, сердца от воли. Взлетела с разбега, взамен крыльев обладая крепкими икрами. Хорошо, что пропасть России на деле оказалась не столь широка-глубока. Влюбленная немка — что может быть глупее? «Оттуда» только два немецких пути — либо обратить любовь в неприязнь и холить этого когтистого зверя всю оставшуюся женскую жизнь. Либо — благотворительность. От мозга к сердцу. Через спинной мозг. Благотворительность и, теплое, как кровь умертвленного теленка, тоскливое чувство, раньше принимаемое ей за долг любви.
Жесткая кельнская вода смыла отживший слой кожи. Выйдя из ванной комнаты и одеваясь на глазах у Логинова, она вдруг застеснялась своей наготы и крикнула «отвернись». Ушла, сказав: «Не звони без дела, Логинов. Я сама буду тебе звонить». Забыла шляпку. Вернулась. Время образовало окружность с черной пустотой, проткнутой острой булавкой циркуля.
— Ты подопечных своих навещать будешь? Или оставишь их, как меня? — выпустил напоследок ядовитую стрелу Володя.
— Их не оставлю.
— Почему?
— Потому что не завишу от них.
— Поцелуй меня на прощание?
— Нет.
Как ни странно, после ухода Уты Гайст Володя крепко уснул. Такого здорового сна в последнее время он был лишен. И тут его звонком об интервью вырвал из черной плоскости круга, через просверленную булавочкой яичную дырочку, Балашов. Поутру Логинов раскаялся, что обрезал приятелю крылья, и он, еще день-другой пораздумав над словомыслями писателя и прикинув свои возможности на радио, дал Балашову знать, что даст ему возможность изложить свою точку зрения. Так и сказал: «изложить»… По иронии судьбы он добрался с таким известием до Балашова как раз тогда, когда тот, выпотрошенный встречей с Кеглером, возвращался в себя, мечтая о сне и больше ни о чем.
Моисей Пустынник не имел привычки слушать радио. Когда-то, в годы войны с Советами, моджахеды получили в качестве гуманитарки немецкие приемники. Тогда и он слушал «голоса», рассказывавшие людям гор и долин правду. Но потом бросил это занятие, сочтя, что оно ведет лишь к умножению обмана. Собственное ухо куда лучше способно улавливать в море звуков свист остроклювых птичек, несущих на крыльях правду. Это и есть свобода. Свобода — ограничение, организация уха, связующего тело и Бога так, чтобы не воспринимать лишнего. Ничего, кроме правды. За свободу, за ограничение, он вел и ведет смертельную войну.
И вот, после отъезда Логинова, Пустынник пришел к Мухаммеду-Профессору, молча взял его приемник и принялся нащупывать хрупкие, ненадежные струны эфира. Мухаммед удивленно посмотрел на старика — в лице Моисея, освещенном желтой мерцающей свечой и отсвечивающем в ответ тяжелым воском, прорезалось острое, проворное.
