— Давно вас не было, герр Шток. Я уже побаивался, что вы крестились… — попытался пошутить с ним охранник и отчего-то смутился, когда Пустынник молча кивнул ему головой.
— А, господин Шток! Как вам последние дела? Эти кацапы дают на жертв цунами 500 миллионов, но больше не дадут ни цента еврейской общине! Попробовали бы вы получить у них 500 миллионов для жертв их нацизма…
— Ах, Моисей, уважаемый, наконец-то! Как ваши дела? Вы все работаете? Завидую. Времена теперь такие, что и до нас доберется арбайтсамт+…
— Скажите, Моисей, американцы разбомбят Иран, или эта Европа опять продаст Израиль? Если бы не Германия и Франция, палестинцев давно бы утихомирили, как Саддама…
— Моисей, я скажу только вам и под большим секретом… Кто-то выписывает на Ваше имя мацу! Да, понимаю, мы с вами выше этого, но ведь нельзя так потакать…
И все же Пустынник был далек от презрения к людям синагоги. И он знал наверное, что не в угоду случаю его путь к Аллаху пролегает через эту юдоль плоти. Равно как и свел его с яйцеголовым не в угоду случаю. (После этой встречи из памяти не шли медяки глаз и странный, — словно лизнул латунную гильзу, — остаточный вкус на кончике языке — что не с человеческой сущностью свел Аллах его Джинна Моста, а с нечеловеческой, не вполне человеческой сущностью, коей еще ему ему не встречалось и коей вообще не было! А что это за сущность и зачем произошла встреча — нет в нем еще понимания. Ни обычного человечьего нет понимания, ни особенного, «осиного».)
— С наступающим, уважаемый Моисей. Да продлит Господь еще на год вашу молодость! — пожелал ему старик из Гомеля, предварительно заглянув внимательно в глаза.
Пустынник ответил ему таким же внимательным взглядом. Ради возможности вот так, напрямик связаться с душой времени, заглянуть в один из ее колодцев, он ходил сюда. Еще год молодости, а потом — вечность. Освобождение времени от этого человечества…
После синагоги Моисей Пустынник долго-долго гулял по городу, который уже знал почти так же твердо, как Кабул или Мазари-Шариф. В отличие от Кабула в декабре здесь росла трава и на газонах временами распускались желтые дикие цветочки. Но вода человеческой реки, пульсирующей по улицам, была холоднее, чем на его родине. Хотя, по большому счету, то есть по тому счету, который и следовало вести, изучая единственную Книгу, разница была пренебрежительно незначительна.
Моисей Пустынник на пути к дому, зашел и на футбольный стадион. Сторож поздравил его с Новым годом.
— Ну что, скоро на пенсию? — ответил Пустынник. Ему не было жаль людей этого города, которых должен был забрать с собой в вечность Черный Саат, их было жаль не больше, чем его афганцев, гибнущих от голода и бомб. Но, по тому самому счету, и не меньше.
Однако безразличие к смерти не означает безразличия к жизни. К ее холоду и ее теплу. И Пустыннику, зубу его души, ноющему от холода жизни, стало теплее от мысли, что добродушный сторож уйдет на покой и не окажется здесь в тот час, когда Черный Саат приведет в действие райскую машину…
Домой старик вернулся к началу сумерек, к краснеющему закату. Трое ждали его.
Беспорядок растет со временем, потому что мы измеряем время в направлении, в котором растет беспорядок.
Текучая серебряная амальгама, город постоянно фотографируем рекой, и отснятый метраж впадает в Финский залив. В
А в
Ведь так разнятся люди, живущие у реки, с людьми, обжившими озеро, а люди, обжившие море, с людьми, чьи годы прошли в близости к океану… Разнятся в способе соотнесения себя с огромным, сущностным — с природой, равной либо океану, космосу, либо реке Времени. И все они — другой человеческой породы, чем те, кто вдали от живой воды. А что если вода — время в мире душ? Может быть, в одной из ипостасей — это язык? Язык поэтов? «Когда потеряют значение слова и предметы, за дело для их возвращения берутся поэты»… Или, когда поэтов больше нет, хотя бы писатели. Что такое оно, это Время, за субстанция, если оно «сжимается в периоды мифов творения», как было сказано, когда еще жил поэт?
