«Интеллигент» в отличие от обычного человека пребывает в искушении подозрения, что на нем лежит ответственность, а значит, и вина за ущербы окружающей среды. Но редкий даже среди интеллигентов экземпляр способен разработать искушение вины до способности различать в порывах злых сил действительные последствия собственных помыслов и рукотворных дел.
Мудрый человек, чуткий человек, порой и не зная, что вызвал бурю, изменяет курс еще до первого штормового удара.
Логинов еще со времен первых своих афганских опытов старался определяться в таких категориях. Решил, что должен быть среди чутких. И не раз корил себя за то, что, так сказать, по фактам жизни, попадал в «обычные», или, в лучшем случае, в «интеллигентные».
Но на этот раз он имел повод гордиться собой. Пока туркменский генерал Раджепов принимал свое решение, сам он уже на всех веслах помчался от бури. Хотя угрозы по сути не осознавал и ни от какой бури не бежал. Нет, все просто. Ему предоставился повод, и он им воспользовался. Шеф передал свое решение, что пока о Туркмении передачи делать не следует. Потому что наметился перекос. Нужно больше о Киргизии. И тут Логинову стало ясно — это тупик. Или знак. И он подал заявление об уходе. К обоюдному облегчению. Прощание с редакцией случилось так, как вдруг прощаются с учительницей пения в школе. Вот она была, и вдруг новый сентябрь, а ее уроков больше нет, ты перешел в старший класс.
Попрощался Володя и с Утой. Она ответила на звонок, сообщила, что за границей, в командировке. «Уезжаешь? Всего тебе доброго. Alles Gute, Володья. Кстати, ты оставил трубку черного цвета. Если нужно, я тебе вышлю. Скажи, куда. Нет? Не нужно? Ах, вот как, не дойдет? Ты не в Россию? Тогда тем более, удачи… Пока, пока»…
Мужчина может по осторожной поступи речи угадать, что в жизни его бывшей появился другой мужчина. Даже если эта женщина — немка. Да, у Уты другой. И тут Германия выпита до дна… Захотелось уточнить, кто он. Спросил.
«Немец», — твердо ответила Ута и повторила уже настойчиво: — «Пока, tschuss».
Что ж, Логинову в деле расставаний осталось одно — попрощаться с иудеем. Уте он не сказал, куда надумал отправиться, а тому — расскажет. Да, тот усмехнется, мол, ты все-таки попался в ловушку справедливости и пойдешь воевать с теми, кого счел виновниками большого обмана лишь потому, что сперва поверил в их честные намерения. Но эта усмешка не причинит боли, потому что разрубить порочный круг «логики справедливости» можно только так — осознав свою конечность и собрать себя в одном выборе. Схлопнуть волну из самого себя, размазанного по жизни, в атом…
И этим аргументом он «свалит» непобедимого иудея.
Пустынник знал, что по-своему привязался к Логинову. Не как к человеку, а как к сподручному оптическому прибору, что ли? Но прощание со стороны Пустынника прошло без слез. Решил — уезжай.
…Пустынник, провожая не столько Логинова, сколько след его мысли, взвешивал, каким был бы мир, или хотя бы мир людей, если бы человеку с первых его взрослых шагов ясен становился бы его Джинн Моста, и с этой высоты он мог бы уже отшелушивать очевидно уже случайное. Как бы упростился путь к раю. Такие, как Черный Саат, догадываются об этом. Уже сто веков они догадываются. Потому и требуют жизни без выбора. Но не открыли они пока того, что открыл этот русский: Джинн Моста — не вершина, а сумма сущностей пути. А путь — это не ясность, как хотели бы Сааты. Сааты заменяют путь средней линией, единицей. Но их сумма, вне случайностей поиска, вне метаний сомнения, разобьется в ноль, столкнувшись со Стеной времени. Вот если бы с первых шагов такую зрячесть обрести, чтобы угадывать в себе цельное, чтобы на себя глядеть глазами своего Джинна Моста, на свои побуждения, на красоту мыслей и дел своих. Угадать подобием низшего высшему! Тогда твое право, Черный Саат…
— Куда теперь держишь путь? — задал Моисей Володе вопрос, которого тот ждал.
— В Афганистан… Там хочу разобраться, что такое прогресс.
— Хорошо. Самое ясное место на земле, — улыбнулся иудей. Логинова поразило то, как легко принял тот это известие, словно речь шла о поездке в Дюссельдорф. Ему пришло в голову, что старый еврей скоро оставит этот мир. Он вспомнил о Балашове, о его Бенуа Мандельброте, о том, что в хаосе кроется порядок, если убрать динамику, изъять время… Хорошо было бы Балашову приехать сюда, ступить по его следу и побывать у Моисея… Пусть засмолит в слове эту фигуру, наш писатель. Раз уж он такой прозорливый. Пусть снова пройдет по следам Володи Логинова.
