Да, покидая Германию, Володя и в Москве задерживаться не собирался. Ему виделось иное решение — двинуться в Афганистан, на территорию войны. Собраться там из волны в атом… Это обстоятельство развеселило Пустынника, придав его рассуждениям об устройстве мира на принципах двойственности и подобия искомую замкнутость. Другое дело, что обретение ясности в устройстве мира не влекло разрешения одной загадки, которая крохотной занозой мешала поступи Пустынника — чем еще может потрясти человечество тот взрыв, который готовят они с Саатом, если уже была огромная встряска в Нью-Йорке? И что, она исправила дух Человека? Нет, пока только одиночные экземпляры, вот такие как Логинов, обрели понимание лживости западного прогресса.
— А что такое настоящий прогресс? — поинтересовался Моисей, дав Логинову возможность поделиться собственными сомнениями, отлившимися в мысли. Владимир объяснил, что прогресс стал синонимом успехов цивилизации в достижении комфорта, хотя раньше это было представление о непрерывном, неуклонном улучшении человека и человечества и о едином историческом пути всех народов. Перерождение одного в другое закономерно, оно — в природе человека, но самое главное в том, что нет единого исторического пути так называемых народов, и Афганистан — то место, где сжигается эта ересь, ересь «прогресса вперед». А есть другой прогресс, это, можно сказать, «прогресс назад». Об этом пишет один мой товарищ…
— Тот самый Балашов? — угадал Пустынник, вспомнивший ту передачу, то интервью Логинова с «лисицей-писателем», про которое часто вспоминал, о котором думал чаще, чем о пище для тела.
— Тот самый, — удивился и даже снова разозлился Логинов, но добавил, что если тот поедет в Германию, то получит от Володи совет навестить Моисея.
— Пусть поторопится. Я здесь ради «прогресса назад», — произнес Моисей с самым внушительным видом странную фразу и этим снова удивил Логинова. Володю задело то, как «без слезы» иудей расстался с ним навсегда, а о Балашове, однажды услышанном по радио, вот так отозвался.
Но, в определенном смысле, вот так, сухо и насухо, уехать было проще…
Первой перемену, произошедшую в Логинове за его недолгую, в общем-то, иммиграцию, отлила в слово Маша. Они с Балашовым встретили товарища в Шереметьево на авто, приобретенное писателем с «немецкого» гонорара за «афганский» сценарий. Но водила авто Маша, единственный раз напомнившая писателю, кто собственно этот сценарий создавал. Сам Балашов намеревался отложить деньги на отпуск и на сберегательную книжку, но смирился. Зато теперь его возили на собственной машине немецкого производства!
— На лицо ты подобрел, террорист ты наш Володенька, только вместо спинного мозга в позвоночнике стальной стержень. Ты расслабь спину, а лицо напряги, сосредоточься, а то обуют тебя здесь — это город-герой Москва, если помнишь.
Маша, кроха, уверенно разглядывала Логинова снизу вверх, как будто ей вернули одолженную кому-то собственность. Балашов при этом загружал в авто логиновские баулы и ворчал, что товарищ умудрился все же поднажить добра на чужбине — вещи с трудом разместились в багажнике.
— Это мысли. Мысли — понимаешь? В Германии они в виде слитков, а здесь в виде компоста.
— Ничего подобного. Просто здесь даже компост имеет свойство мысли. А там — свойство удобрения. Поэтому там интеллигенции мало, а еды много, — отрезала Маша и понеслась.
Логинов изрядно отвык от российской манеры езды. Каждый обгон по правой полосе вызывал в нем чувство протеста.
— А где ты здесь разметку видишь? — старалась пресечь его претензии гонщица. Балашов на заднем сиденье молчал. Почему-то ему стало грустно — бог знает какой, но не такой он представлял эту встречу. Хотелось обняться, объясниться, скинуть с плеча длиннохвостую ящерицу недоверия, спутницу разлуки!
В районе Речного они въехали в пробку. Глядя на лица людей в окружающих их машинах, Логинов представил себя помидором на рыночном лотке. Тесно друг к другу, мятые, красные… Перед глазами возникло гордое человеческое лицо Пустынника…
— Ты скоро нас покинешь! — произнесла Маша, и Логинов вздрогнул, взглянул на нее. Неужели и на его лице прорезалось нечто человеческое? Она встряхнула волосами, резко вывернула машину влево, впрыгнув в образовавшуюся пустоту медленного железного потока. Логинов даже не услышал звука удара в бампер, только его качнуло назад, и в ухо нечто непривычно непечатное крикнул Балашов.
Маша вышла из автомобиля. Ее уже ждали. Веселее и быть не могло — ей в бампер въехал джип, а в нем катались молодые, бритые. Таких к XXI веку на Москве уже повывелось, а вот в Подмосковье еще водились.
— Куда ж ты тыкаешься, коза!
— Я же указатель тебе дала, а ты куда прешь, как танк? — организовала оборону Маша. Джип не пострадал, только если царапина на бампере. У их «фольксвагена» разбилась фара и бампер повело вниз.
— Ты смотри, братка, она еще пищит! Ты мне штуку сейчас и штуку за моральный ущерб, женщина нерусская! Поняла?
