— Это от того подвига, когда под знаменем полковника Миронова вышли? — сразу после короткого приветствия спросил он гостя и принялся за расспросы об общих знакомых — Андреиче, Балашове, Ларионове, Рафе. Потом он долго, почти не перебивая, с выражением серьезности и сосредоточенности, выслушал рассказ об ожидании Логиновым интервью с Масудом и том, что приключилось затем. И о работе на немецком радио, и об истории с покушением. И лишь когда Владимир упомянул о туркмене Чары, по темному лицу собеседника быстрой тенью пробежала улыбка.
Еда была хороша, вода свежа, чисты полотенца. Беседа съела и вечер, и ночь, и сахарную голову утра. Логинову не хотелось уходить. В общении с этим афганцем он словно снова обрел качество бинокля, сквозь который великан может рассмотреть карлика и наоборот.
В большой аудитории сидели абитуриенты, человек сто. Было душно, но окна оставили задраенными — Володя еще подумал, что экзаменаторы опасаются подсказок — на улице толпились родители. Преподавательница выдала ему билет желтого цвета. «Желтый билет?» — переспросил он. В сердце голубицей трепыхалась тревога, написание сочинений не его сильная сторона. Только дойдя до парты, он перевернул листок и прочел вопрос: «ПОДВИГ СОВЕТСКОГО СОЛДАТА В ТРЕТЬЕЙ МИРОВОЙ ВОЙНЕ». Он обернулся. Преподавательница проводила его строгим взором из-под очков. Он оставался последним, остальные уже строчили. Он был Балашовым.
Он помнил советы, как писать вступительные сочинения. Сперва следовало изобрести главный тезис, потом от введения ступеньками поднять план к заключению, где следует изложить вывод. Заключение необходимо подкрепить примерами из достойных произведений.
Тезис приснился сразу. Советский солдат — воин-освободитель. Только кого и что он освободил? А вот что: великую советскую литературу! Гроссмана, Галича. Отчего Запад ему никак не простит Сталинград? А оттого, что в Сталинград не ходят за хлебом. Если туда — то за Галичем и Гроссманом.
Во сне Логинову было совершенно ясно, что лучшего, более ясного сочинения не сотворит ни один абитуриент или какая-нибудь абитуриентка. Но для взыскательной очкастой дамы он решил добавить пассаж, который даже ей все объяснит:
— Кого победил воин-освободитель? Воин-освободитель одолел европейца. Чистого и голубоглазого. Бюргера просвещенной цивилизации. Того, который всегда побеждал, переживал и смерда, и аристократа. Его не остановить на пути к кристаллическому счастью, подобному молекуле натрий-хлор, но встал на пути Сталинград. И растворил голубоглазый кристалл в казахском чае.
Таким введением он остался удовлетворен и перешел к основной части. Он написал фразу, которой опять же остался доволен: «Из современной классики воина-освободителя наиболее выпукло отразил прозаик Балашов в романе „История всадника“». Тут Логинову очень захотелось, чтобы другие узнали о том, что он и есть автор, и он оглянулся к соседям… Те продолжали кропать, только многие уже успели обрасти бородами, стали похожими на форменных моджахедов. Сидели как попало, кто в тюбетейке, кто в чалме, кто в масудовке, кто в кипе. До него им не было никакого дела. Тогда он решил в самом тексте скромно упомянуть о себе.
«В романе, как известно, три центральных персонажа, каждый из которых олицетворяет парадигму войны и подвига. Один — это гэбист Миронов. Материалист, государственник, он использует мистические и антимарксистские силы себе во благо. Государство — это он. Гэбист Миронов считает, что истоки третьей мировой войны лежат в борьбе за энергоресурсы и определяются интересами государств и финансово-промышленных групп. Внутренняя драма его образа — в убеждении, что государство Россия в этой борьбе изначально проиграло, как николаевская империя в 1914-м. Но сам Миронов, хоть и государственник, проигрывать не спешит. Он укрепляет свои позиции в истории для сохранения себя как идеи в исторически-дарвинистском смысле. Он участник войны, которая длилась до самого развенчания диалектики и социального дарвинизма. Он в рядах марксо-дарвинистов сыграл историческую роль пятой колонны. В этом его освободительное значение. В силу наличия типических признаков, выраженных даже в его индивидуальных особенностях, Миронов дал название целому историко-символическому пласту — мироновщине!
