Вторую фигуру, олицетворяющую парадигму воина-освободителя, являет собой антипод мироновщины. Это диссидент. Прототип — мой друг, друг писателя Балашова, Владимир Логинов. Именно освобождением от Логинова Миронов оправдывает свое отделение от государства. „Я веду одну войну, за сохранение моего ордена, моего племени, моего гена. Мой ген не принимает и не порождает ненависти. А вы и это государство — породили друг друга взаимной ненавистью и взаимной необходимостью. Я не принимаю вас обоих“, — говорит его холодными устами мироновщина. Тем более велика освободительная миссия Миронова, что его специфическое мироновское рацио одолевает рацио Логинова и тот приходит к мысли об отъезде на Запад. Но и диссидент в этом отношении выступает в роли освободителя. Он исходит из того, что в мироновщине — олицетворение государства, не освободившего даже тех, кого могло бы освободить. И для того, чтобы изжить в третьей мировой мироновщину, он должен изъять питающую ее почву, то есть себя. Жертвенный солдат, проигравший солдат-освободитель.
Но пером автора создан и третий. Афганец-моджахед Курой, он же Черный. Он герой. Он победил Миронова еще в самом зародыше третьей мировой войны. Он изгнал и мироновщину, и Логинова, да так, что подрубил их корни в их собственном государстве, а, проще сказать, корни самого этого государства. Таким образом, погубив империю зла, и не дав ей провиниться в третьей мировой.
Логинов и Миронов — только временные — в силу сравнительной временности своих исторических ролей — попутчики Черного, как собаки — попутчики человека ввиду многократной укороченности биологического срока их жизней. Но Черный — это настоящий воин-освободитель третьей мировой! Его Сталинград — охранная грамота и от сталино-коммунизма, и от гитлеро-фашизма, и от фашио-исламизма, и от…»
Тут Логинов запнулся. Он не смог найти продолжения. Хотел было написать, бушизма, но что-то его не устроило, и он проснулся. Проснулся, а на губах солоно стало словами поэта: «А бойтесь единственно только того, кто скажет я знаю как надо». Вот и продолжение, оно же и завершение.
Логинов снова вспомнил встречу с афганским полковником и ему, проснувшемуся, стало ясно, что Курой покровительствует ему вовсе не из альтруизма и не ради дружбы с Мироновым, а потому, что готовит, откармливает журналиста для дела, которое нужно ему самому. Но досады от откровения «быть использованным» он, впервые в жизни, не испытал. Больше того, впервые добром помянул Шефа с «РЕГ». Используй и будь используем. На всю глубину твоей ясности. И не говори, как надо!
Не испытав отвержения от осознания своей роли, Логинов осознал и другое, совсем уж новое для него и важное: в таком положении он гораздо более свободен, чем в состоянии частицы, стремящейся открепиться ото всякого притяжения, стремящейся первым делом не быть используемой, движимой иллюзией независимости. И стали яснее очертания той функции, ради которой откармливает его полковник. Только для Куроя это — функция, а для тебя Володя Логинов может стать и миссией!
И бинокль на сей раз не подвел его.
Володя Логинов не ошибся. Курою, который раздумывал над тем, как ему помочь маршалу Фахиму обрести союзников в новой борьбе за власть, уже против пуштуна Карзая, пришло в голову использовать Логинова-журналиста. «Вы сможете сделать так, чтобы Карзаю костью в горле встало его подобострастие к американцам? Разве мы с вами исключаем то, что он заранее согласился стать тем, кем он стал, занять место Масуда — логика ведь не исключает того, что его патроны объяснили ему эту часть их плана»? — предложил доказать Логинову такую лемму афганец. И Володя протянул Курою твердую ладонь. По рукам… Согласие действовать по плану Куроя грозило Логинову смертельной опасностью, и колесо его судьбы завертелось с удвоенной скоростью вокруг оси, уже угадываемой им.
В начале апреля по Кабулу поползли слухи о скором конце Карзая. Люди сперва шептались, а потом в открытую стали говорить, что «пиццерийщик»[46] не сумел ни убрать, ни ублажить знаменитых воевод-моджахедов, таких как маршал Фахим и генерал Дустум, и теперь те примутся нарезать по-новому пирог власти. Авторитет центрального правительства таял на глазах, и семена слухов, свидетельствующих о его слабости, падали, к бешенству президента и неудовольствию его патронов-американцев, в благодатную почву. Страна ждала всходов.
