Джудда каждое утро покупал российские газеты. После окончания Рамадана он поселился в подмосковном Жуковском, снял там комнату у пенсионерки. Женщина, то ли татарка, то ли калмычка, охотно разделила жилье с почтенным, крепким стариком, не чеченцем, не русским, а каким-то своим. В ее глазах физический изъян постояльца лишь прибавлял к нему уважения — за незрячим оком таился великий опыт. Радовалась, когда он совершал намаз. Меж ними сложились теплые отношения, она охотно готовила ему теплые супы, когда он соглашался, и душа ее взлетала в небо, когда время от времени он отправлял ее за газетами. Хотя обычно прессу он забирал сам. То, что гость отличался немногословием, добрую женщину нисколько не смущало. Таким же был ее супруг, ушедший из жизни год назад. Гораздо большее ее расстройство стали вызывать отлучки постояльца в Москву. По мнению женщины, большой город сулил одни неприятности, а все, что необходимо для жизни, подмосковный городок полностью предоставлял по еще сносным ценам.
В большой город Джудда и сам обождал бы ездить до окончания большой зимы, но зима эта, как жизнь, все не заканчивалась, а только разрывалась промозглыми оттепелями, донимающими суставы. Люди, оказавшие ему помощь, нашедшие постой, все как один уверяли, что зима здесь еще может тянуться аж до самого лета, и при этом закатывали глаза. Это были люди из мусульманского братства, и они не спрашивали, зачем пришельцу с киргизским паспортом нужны жилье и весна, здесь не освобождающая горные перевалы!
Старый воин раскинул мозгами и уже в начале февраля впервые двинулся на Москву. Потом поболел простудой, но недолго — женщина подняла его медом, теплом верблюжьих носков и еще каким-то зверски пахучим снадобьем. И Джудда снова стал ездить туда.
Большой город Джудду не поразил. По сути, такой же, как Стамбул, как Кабул, как Пекин. Он легко освоил метро, единственный глаз с птичьей злопамятной точностью намертво сцепил карту разноцветных линий и станций с планом города. Жизни машин и людей не заинтересовали его, он не ожидал увидеть в них нечто для себя новое и не думал о них. Зато газеты большого города поразили. Их оказалось так много, что, если бы можно было возвращать материю вспять, из них поднялись бы чащи. Джудда проводил у лотков не минуты, часы, просматривал, выбирал, редко покупал их, к неудовольствию продавщиц. Кое-кто из тех, которые помоложе, без стеснения называл его старой чуркой. Это ему понравилось. На фатере он уточнил в словаре значение слова «чурка» и решил, что продавщицы газет в силу близости к слову обладают острой проницательностью языка.
Другое занятие Одноглазый нашел неподалеку от военного госпиталя имени Бурденко. Там он «завязался» с местными дворниками, татарами, таджиками, киргизами. Нашлись общие знакомые из Подмосковья, из Казани, из Астрахани и даже в Бишкеке! Тесен мир дворников. Дворники делились своими нехитрыми заботами и порой тончайшими наблюдениями за чужим городом. Предостерегали от бритоголовых. Так в стае бродячих собак опасаются живодеров. То, что за киргизским паспортом скрывается туркмен — так себя представил Джудда, — их не смущало, Ноев ковчег на то и ковчег, что всякой твари по паре… А пару найдем, щурились дворники, найдем пару!
К марту Одноглазый Джудда уже знал и то, в каком корпусе лежит Василий Кошкин, и как часто к нему ходят посетители, и даже кое-что об этих посетителях.
В апреле, в самом конце месяца, когда надежда суставов на тепло, возможно, в последний раз была побеждена мстительным божком зимы, Джудда впервые смог увидеть Миронова. Он был удивлен тем, как сильно враг в жизни отличается от созданного воображением образа. Хотя все черты соответствовали многочисленным описаниям, которые Одноглазый собрал о полковнике. И все-таки, увидев его выходящим из желтоокрашенной больничной проходной, афганец сразу же произнес: «Иншалла!» Но в возгласе не было страсти охотника. Проследовав за Мироновым по Госпитальному валу, он изучал того холодным моноклем, и, может быть, по этой причине опытный разведчик не ощутил спиной слежки и довел Джудду до самого дома.
Афганец вернулся в Жуковский и принялся за подготовку замысленной им операции. К концу мая необходимое было практически сделано, хотя дворники в квартале, окружавшем жилище Миронова, все как один оказались чужие, русские, не говоря уж об опасных, внимательных старушках-консьержках. Джудда сразу понял, что тут к чему, отступил, и вынужден был готовить действия с дальних позиций. Это отняло дополнительное время, но показалось, наконец, осуществимым. Если бы не…
